— А это что за штуковина висит здесь? — проговорил Володя Баранов, срывая со стены какую-то бумагу. — Почитай, комиссар, что там написано.
Мы вошли в избу. Хозяйка зажгла лучину, и я, расправив смятую бумагу, увидел отпечатанный крупным шрифтом заголовок: «Воззвание!» Вот что в нем говорилось:
«1. Кто партизанам и красноармейцам дает убежище, снабжает их съестными припасами или им каким-либо другим образом помогает, будет наказан смертной казнью.
2. О появлении каждого партизана или красноармейца сейчас же следует доложить ближайшей германской воинской части или местной комендатуре с точным указанием местопребывания таковых.
3. Во время ночной темноты никому нельзя выходить из своего жилища. Кто будет встречен вне своего жилища — подлежит расстрелу.
4. Села, деревни или лица, которые помогают германской армии в ее борьбе против партизан, будут награждены особой добавкой хлеба.
5. Заблудившиеся красноармейцы немедленно должны явиться в ближайшую германскую часть. Они оттуда будут переведены в лагерь для военнопленных без всякого наказания.
— Как нравится, мамаша, вам такое воззвание? — спросил я хозяйку дома.
Женщина усмехнулась:
— Давно нужно было бросить его в печку.
Спали по очереди, не раздеваясь. Задолго до рассвета опять заняли свои места в засаде. Мороз пробирал до костей, лица посинели. Просидели на снегу до трех часов дня. Кругом ни души, ни одного выстрела.
Когда стало смеркаться, на хутор примчались трое всадников.
— Мы за вами, — сказал один из них. — Батя ждет.
Штаб партизанской бригады находился в деревне Морозово в восьми километрах от Макавейцева. Мы приехали туда поздним вечером. Часовые окликнули, а затем пропустили нас. При лунном свете просматривалась деревенская улица. У крайнего дома мы заметили станковый пулемет «максим». Кое-где возле изб стояли распряженные кони. Нас направили к штабу. Едва мы спрыгнули с саней, как с крыльца спустился высокий плотный мужчина в кубанке, кавалерийском полушубке, обутый в унты. Это и был Литвиненко. Придерживая деревянную колодку маузера, он крепко пожал наши руки, затем сказал, обращаясь к своим бойцам:
— Дывитесь, добры люди, какие гарные хлопцы к нам прилетели.
В доме, где размещался штаб бригады и куда Веселова и меня пригласил Литвиненко, горели на столе две коптилки. Неяркий свет освещал смуглое симпатичное лицо комбрига. Мы с интересом рассматривали этого человека, о котором так много были наслышаны. Густые брови вразлет, немного раскосые большие глаза и чуть выступающие вперед скулы делали его похожим на цыгана.
Литвиненко стал подробно расспрашивать нас об отряде. Узнав, что мы прибыли из Осташкова, он обратился к сидящему у стола за какими-то бумагами комиссару бригады:
— Бачишь, а воны шли нашим шляхом.
Владимир Ильич Терехов поднялся со скамейки и приветливо поздоровался с нами. Он обрадовался, когда услышал, что мы имеем большой запас листовок-обращений к населению оккупированных фашистами районов Калининской области.
— Это сейчас не менее ценно, чем взрывчатка, — заметил комиссар.
Известие о гибели лейтенанта Боровского и пятерых его бойцов вызвало у Литвиненко и Терехова чувство большой скорби.
Начальник штаба бригады Белаш предложил расположить наш отряд в деревне Кряковке, которая находилась в двух километрах отсюда. Согласившись с ним, Литвиненко сказал:
— Что ж, хлопцы, будем робыть разом!
В Кряковке дислоцировался один из отрядов бригады, которым командовал молодой лейтенант артиллерист Виталий Тарасюк. Въезжая в деревню, мы обратили внимание на стоящий у дороги в боевом охранении пулемет «максим». Дорога эта выводила к Щукину, населенному пункту, где, как нам стало известно, квартировало воинское подразделение гитлеровцев.
Нам отвели два просторных дома, стоявших на пригорке, за ручьем. Выставили часового, прежде чем разойтись на отдых.