Другим новичком был Василий Стогов — полный, приземистый, совсем лысый мужчина лет сорока. Родом он был из-под Ржева. С появлением Стогова в отряде стало как-то оживленнее. Он знал огромное число различных рассказов, анекдотов, шуток и коротких песен, которые сочинял, как нам казалось, прямо на ходу. На привалах бойцы окружали Стогова тесной толпой. И о чем бы ни заходил разговор, он постоянно был готов говорить на любую тему. Если, к примеру, вопрос касался вагонов, то Стогов здесь же классифицировал их по типам, размерам и осям. Если же заводили разговор о молоке, он и тут знал пределы его жирности, качество, срок и способы хранения. У Василия Стогова можно было консультироваться по любому житейскому вопросу. Ему сразу дали кличку Батя.
Третьим новеньким был скромный паренек, уроженец города Богодухова Харьковской области Василий Беценко. Он с нескрываемым уважением относился к партизанам и считал, что ему еще многое следует сделать, чтобы стать равноправным членом отряда. Беценко был душевным, добрым и, как мы сразу определили, смелым человеком.
На первых порах кое-кто из наших ребят отнесся к новичкам с недоверием, особенно к Вереничу.
— Не подвел бы нас этот поляк. Перейдем линию фронта, он и смоется в свою Польшу, — говорили мне.
Но Дмитрий Веренич оказался исключительно преданным, смелым воином. Мы в этом скоро убедились. Помню, как-то проходили мимо бывшего барского имения. Вереничу захотелось пить. Он попросил нас обождать, а сам пошел к дому. Там оказались пятеро немцев. Гитлеровцы бросились к Дмитрию, пытаясь схватить его живым. Веренич не растерялся. Выскочив из помещения, он быстро снял с себя автомат. Короткой очередью был сражен первый немец. Перебежав за угол, он уложил второго. Услышав стрельбу, мы поспешили на помощь, но Дмитрий успел справиться сам. На дворе лежали пятеро гитлеровцев. Последнего из них Веренич отправил к праотцам прикладом автомата.
В ту минуту Дмитрий был немного бледен. Он тяжело опустился на лежавший камень-валун и, утирая рукавом потное лицо, проговорил:
— Попить спокойно не дали, швабы.
Перед выходом из Купуя погода испортилась. Небо заволокло тяжелыми черными тучами. Хлынул дождь. Ночь выдалась на редкость темной. Наши надежды пройти без ошибки по старому пути не оправдались. Пришлось брать проводника. Еще в Купуе нам рекомендовали воспользоваться помощью проверенного старичка из деревни Мамонькино. Нас предупредили, что старик слеповат, но местность знает лучше любого зрячего. Мы отыскали дом проводника. Хозяин быстро вышел на стук, словно давно поджидал нас. Седая борода его белела на темном ватнике, густые брови закрывали подслеповатые глаза.
Старик повел нас сначала огородами, потом полем. Он шел так быстро, что мы едва успевали за ним. Недалеко от железной дороги Невель — Великие Луки старик сошел с тропки.
— Так идите, правее деревни Седурина, — указал палкой на запад и, сняв картуз, по-отцовски благословил: — Помоги нам бог.
В два ночных перехода отряд пересек действующие железные дороги Невель — Великие Луки и Невель — Новосокольники и снова оказался в глубоком тылу врага Ребята сразу преобразились: подтянулись, стали серьезными. Говор и смех сменили на сдержанный шепот.
По прошлому рейду мы знали, что в Невельском районе было немало полицейских. Усть-Долысская, трехалевская, топорская сволочь по-прежнему гнездилась в полицейских участках, расположенных в этих поселках.
В то время из-за своей малочисленности, а также конкретных заданий, стоящих перед отрядом, мы не могли нападать на гарнизоны, но у нас имелось множество листовок, которые наносили немцам и их прислужникам ощутимый моральный удар. Поближе к полицейским участкам мы и решили распространить листовки. Раздавали их людям, клеили в деревнях на избах, на придорожных столбах. Из всех листовок, адресованных полицейским, нам больше всех нравилась такая. На лицевой стороне крупным планом был нарисован немецкий офицер в мундире, но без штанов. Позади офицера стоял на коленях плюгавый человечишко и угодливо лизал длинным языком голый зад фашиста. Внизу лаконичная надпись:
А на обороте жирным шрифтом напечатано: