— Да ты не ерничай, не ерничай! — уставился на него своим вороньим глазом Титков. — Если помнишь, каждую из твоих звездочек в этом кабинете обмывали. Хотелось бы и полковничью папаху обмыть.
— Ну, спасибо, друг! — улыбнулся Рыбников, и тут же: — Слушай, Владимир Петрович, а это не ты, случаем, со своими врачами да сестричками те плакаты, которые перед гостиницей развесили, сочинял? Это же надо так придумать — «Ярового на мыло!».
— Да пошел ты… — огрызнулся Титков, поднимаясь из-за столика, чтобы открыть дверь на условленный стук.
Поставив поднос с закуской на столик — заливной язык и огурцы с зеленью, выращенные в заводских теплицах, — Титков кивнул гостю, чтобы тот закусил малость, и в его руке, как у фокусника в цирке, снова оказалась бутылка.
— Еще по мензурке? Душа горит что-то.
— Ну, ежели душа горит… — согласился с ним Рыбников, — однако ты не ответил на мой вопрос.
— Это насчет плакатов, о которых уже весь город судачит?
— Ну, относительно тех плакатов мы с тобой чуток попозжей потолкуем, а вот насчет врача, который Жукова вел…
— А чего там толковать? Щас прямо ее и пригласим, время-то еще рабочее.
— Так приглашай.
— Что, прямо сейчас? — изумлению Титкова, казалось, не было предела.
— Естественно. А это, — кивнул Рыбников на поднос с закуской, — можно пока что и в холодильник убрать. Кстати, что за врач?
— Да ты ее знаешь, Минькова Антонина Павловна. Она здесь чуть ли не с первого дня работает.
— Минькова?! — изумился Рыбников, действительно хорошо знавший эту немолодую уже женщину. Врач-терапевт, практика у нее такая, что иные позавидовать могли. И неудивительно, что именно она вела начальника аффинажного цеха, когда он слег с простудой.
Когда в дверь осторожно постучали, со столика было уже все убрано, и Минькова, увидев Рыбникова, скорбно поджала губы. На заводе только и разговоров было, что об эксгумации Жукова.
— Садись, Антонина Павловна, — кивнул на стул Титков, — как говорится, в ногах правды нет. Вот… полковник наш поговорить с тобой желает.
Чувствовалось, что он специально подковырнул Рыбникова «полковником» и тут же поинтересовался с язвинкой в голосе:
— Может, мне выйти, пока вы тут…
— Зачем? — удивился Рыбников. — От вас, товарищ главный врач, у меня тайн нет. Да и у Антонины Павловны, надеюсь, тоже.
Минькова повернулась лицом к Рыбникову:
— Господи, о каких еще тайнах вы здесь говорите? Если надо ответить на какие-то вопросы, спрашивайте.
— Вот и прекрасно, — согласился с ней Рыбников. — Кстати, вы присаживайтесь, Антонина Павловна, в ногах действительно правды нет.
— А я… — вскинулась было женщина, и ее лицо пошло красными пятнами. — Мне душой кривить нечего.
— Боже упаси, чтобы я так когда-либо подумал! А вот поговорить с вами… Скажите, это вы лечили Жукова?
Обреченно вздохнув, Минькова немного подумала и утвердительно кивнула.
— А что за диагноз вы ему поставили, не помните, случаем?
— Как же не помнить… помню, тем более что у него было обычное ОРЗ, которое, правда, дало небольшое осложнение.
— Осложнение на сердце?
— Зачем же на сердце? — удивилась Минькова: — Бронхиальная астма. Насколько я помню, даже появился небольшой хрип в легких.
— Вы так хорошо все помните, что…
— Что этому даже не верится? — с какой-то собачьей грустью в глазах подхватила Минькова. — Да случись на моем месте любой нормальный врач… Был человек — и нет человека! Поверьте, такое не забывается. Да и отчего, казалось бы, умер — простуда.
«Простуда, осложнение, небольшой хрип в легких — и ни слова про сердце».
— А на сердце он, случаем, не жаловался? — на всякий случай спросил Рыбников.
— Кто? — удивилась Минькова. — Геннадий Дмитриевич? Никогда.
Рыбников покосился на главврача, в мозгах которого, судя по выражению его лица, что-то стронулось с места и малость прокрутились еще не до конца проржавевшие шарики. До него стал доходить смысл задаваемых вопросов, и он поочередно переводил глаза с Миньковой на Рыбникова и обратно. Наконец не выдержал и басовито произнес:
— Да чего гадать-то? Жаловался — не жаловался… Сейчас принесут карту Жукова, и если он в прошлом году делал электрокардиограмму, все узнаем, — Он поднял телефонную трубку и тем же тоном, каким приказал доставить в его кабинет заливные языки с хреном, произнес: — Люся, карту Жукова! Да, Геннадия Дмитриевича. Срочно!
Кивком головы поблагодарив главврача, Рыбников вновь повернулся к терапевту.
— Антонина Павловна, а может так быть, что у Жукова все-таки пошаливало сердечко, но он, пытаясь сохранить имидж спортсмена и вообще очень здорового человека, скрывал это от тех людей, кто его давно знал, особенно от заводчан? А где-то на стороне, возможно даже в областной больнице, лечился.
— Чепуха! Надо было знать Геннадия Дмитриевича. А также и то знать, как он относился к своему здоровью. И когда у него начинало что-либо пошаливать или прихватывала пресловутая простуда, он сразу же бежал к врачу.
— То есть к вам?
— Да.
Рыбников молча смотрел на Минькову. Он даже не сомневался, что она говорит правду, но все странности требовали проверки.
