Ничего подобного в городе не случалось со дня его основания, хотя в треклятые девяностые годы воронцовцы пережили не менее дюжины бандитских разборок, когда всю Россию лихорадило от беспредела, а золотая фабрика со дня выплавки первого золотого слитка пробы 999,9 была и оставалась одним из самых лакомых кусков государственного пирога, ради которого можно было и здоровьем своим рискнуть. В третьем часу ночи в кафе «Ласточка», на всю ночь арендованное колхозом Дутого, ворвались пять мордоворотов в камуфляжной форме, тут же врезавших из пяти волын по столу (за которым по случаю своего сорокапятилетия принимал поздравления сам Дутый) и попутно вырубивших ступерами пьяных боевиков, сунувшихся было защищать своего коновода[10]. После чего нападавшие тут же скрылись на двух иномарках с замазанными номерами.
На все про все ушло не более двух-трех минут. Сам же Дутый остался жив только потому, что родился, видимо, не только в рубашке, но также в штанах и в исподнем белье. В тот момент, когда «маски-шоу» расстреливали его стол, он перебрался за дальний столик, где в его честь также возносились тосты.
Когда помещение кафе заполнили стражи порядка, «Ласточка» захлебнулась в дикой женской истерике и не менее страшном лагерном мате, который рвался из глоток воронцовских братков, приглашенных Дутым на праздник души и тела. Сам же виновник этой бойни — никто уже не сомневался, кому конкретно предназначалась прицельная стрельба по столику, на котором плавали в луже шампанского, коньяка и водки остатки букета из красных роз, — все еще не мог выйти из состояния шока и только икал утробно, не в силах справиться с нервным тиком.
Десяток раненых, опрокинутые столы и лужи крови, тошнотный запах которой перебивал даже запахи местной кухни.
Прибывший на место побоища Рыбников разрешил покинуть «Ласточку» только раненым. Опрос свидетелей ничего не дал. Бандиты, ворвавшиеся в кафе, были в черных масках, никто никаких имен не называл, а на одном только мате, при помощи которого они клали мордами в пол кричащих барышень, даже словесные портреты невозможно было выстроить. Единственное, в чем не сомневались воронцовские опера, так это в том, что кровавая бойня в центре города была не спонтанной, а хорошо спланированной акцией по уничтожению дутовского колхоза. И только явная нервозность исполнителей этой акции помешала им довести дело до логического конца. Можно сказать, что Егор Блинков родился в ту ночь вторично.
О покушении на жизнь Дутого Кудлач узнал этой же ночью — позвонил свой человечек из Воронцовского ОВД — и уже до самого утра не мог сомкнуть глаз. Видимо, еще и возраст сказывался. Всего лишь пять лет назад он без особого напряга разводил не только кровавые стрелки, но и самолично ломал шеи особо строптивым беспредельщикам да тем, кто не желал жить по закону, вроде того же Жомбы, а теперь… И водки вроде бы стакан пропустил, и валерьяны рюмаху накапал, а сердечко как начало пошаливать ночью, так и колошматило до самого утра. Правда, малость успокоилось, когда стала рассасываться серая рассветная мгла и за окном забрезжила розовая зорька. Голова раскалывалась от многочисленных «если», однако он точно знал — ночной расстрел в «Ласточке» имел к нему, Михаилу Кленову, самое непосредственное отношение и был вторым звонком перед отправкой на тот свет. Первый звонок — страшное по своей жестокости убийство Лютого, о котором все еще продолжали шептаться в городе.
Боялся ли он за свою жизнь? Вряд ли. За те годы, что провел на зоне и завоевывал авторитет среди славянского крыла многонациональной братвы, одновременно продвигаясь по иерархической лестнице вора-законника, он столько раз ощущал на своей шее прикосновение остро заточенной косы, которую держала в руках костлявая подруга зэка, и столько раз чувствовал на себе ее могильное дыхание, что уже давным-давно перестал чего-либо бояться.
Правда, когда взвалил на себя бремя воронцовского смотрящего, страшился, что не выдюжит ответственности и что после того, как на крышку его гроба упадут комья земли, править балом начнет беспредельщик Цухло или кто-нибудь еще похлеще, хотя бы тот же Жомба. Догадывался, сколько крови прольется и в чьи руки поплывет черное золото, до которого он, будучи смотрящим, не допускал не только особо жадных земляков, но и залетных «старателей». К тому же от черного золота шел вполне приличный процент в общак, и случись вдруг серьезный прокол с его стороны, то этого ему не простил бы общероссийский сходняк. Понимал, поздно будет махать кулаками, когда вызовут на толковище и выборный предъявит обвинение в преступном бездействии и в не менее преступной несостоятельности. В итоге… на ножи, конечно, не поставят, однако позора можно нахлебаться выше крыши.
Это с одной стороны, а с другой…
