— Так я к этому и подвожу, — хитровато улыбается Андрюха. — Крику, говорят, там, у редакции было! А когда тебя твоя покойная приемная матушка из милиции вытащила и у вас более-менее все устаканилось, ты эту заметку из газеты выдрал, текст обрезал, а фотографию, ради которой эта заметка писалась, увеличил, отпечатал на фотобумаге и сунул в приличную рамку, которую и водрузил в своей комнате, откуда она после смерти Сечиных переехала прямо в гостиную. Чтобы все ее видели, — насмешливо поднимает нож Литвин. — И теперь она является главным украшением этой квартиры.
— Вот именно, — отмахиваюсь от его иронии я. — Так что это не страх, братик, это — всего лишь моё напоминание себе самому, что не надо бороться с тенями и комплексы в себе развивать. А ещё это — наглядное подтверждение тому, что может произойти, если я по доброте душевной или по собственному скудоумию начну язык распускать и болтать о себе направо и налево. Вот и всё, родной, вот и всё.
— Ну да… Может, ты прав, так и надо. — Обдумывая то, что я сказал, Литвин медленно разрезает огурец вдоль, рассматривает его и, налегая ножом, точными ударами рассекает его на идеально-ровные ломтики. — Хотя, если честно, знаешь, на что это больше похоже? На провокацию. — Он поднимает голову, и я вижу в его голубых глазах знакомый мне юморок. — Ты, братик, прости, но ты как тот заигравшийся маньяк, который у нас по лесу бегал и пальто перед дамами распахивал. В новостях говорили, что он потом признавался в полиции: поскольку он сам остановиться не мог, но очень хотел этого, то сделал всё, чтобы его поймали. Следы оставлял на местах преступлений, улики раскладывал. Вот и ты у нас… С одной стороны, не можешь перестать прятать скелеты в шкафу, которые оттуда уже вываливаются, а, с другой, делаешь все, чтобы тебя накрыли с поличным. Эту фотку у тебя видели все друзья и все твои бабы. Только почему-то никто из них внимания не обратил, что на этой фотке не ты, а настоящий сын Сечиных. Даже Карина этого не поняла, а она всегда была наблюдательной.
— Не надо, Карина моей ба… женщиной никогда не была, — требую справедливости я. — Я вас даже не знакомил. Это ты прискакал ко мне в «Бакулевский», взглянуть на мою ординатуру, увидел её — и всё, понеслась душа в рай. А когда ты с ней жил, то, разумеется, и сюда приводил — я же был не против?
— Да это и так понятно… Просто к слову приплел её, в качестве примера о не наблюдательности. — Литвин раздраженно дергает щекой и тычет острием ножа в помидор. — И все равно, странный какой-то расклад у тебя с этой дурацкой фоткой. Убери ты её, и всё.
— Зачем? — усмехаюсь я. — У всех дома есть фотографии. Вот и у меня тоже есть прекрасная память о детстве. Вам же всем интересно, каким «я» тогда был?
— Ну… — Литвин мнется, ерзает, — скажи, а тебе никогда не приходило в голову, что ты с такой логикой всегда будешь один? Хотя нет, не один, — хмыкает он, — а вдвоем: ты — и фотография.
— А жизнь вообще странная штука, — легко соглашаюсь я и лезу в холодильник за красным болгарским перцем. — Но это, — оборачиваюсь и назидательно поднимаю перец вверх, — моя жизнь, и моё право проживать её так, как я того хочу, раз уж у меня нет желания объяснять посторонним, кто такой Сечин и откуда он взялся.
— Ну, я-то знаю, кто ты, — напоминает Литвин и тянет к себе луковицу. Зачем-то понюхал её, осторожно потрогал ножом, вздохнул и принялся шинковать.
— А ты не в счет, — парирую я. — А что касается остальных членов твоей семьи, то у вас все люди нормальные. Хотя будь моя воля, я бы и вам ничего не сказал. Но, к сожалению, мой покойный приемный батюшка очень нежно дружил с Вероникой. И врать Веронике, откуда у Сечиных вдруг появился живой и до ужаса здоровый сын, было попросту невозможно. Особенно с учетом того, что я на него не очень-то и похож. — Закончив дискуссию, которая порядком мне надоела, начинаю чистить перец, вытряхиваю семечки в мойку.
— Похож — не похож, не похож — похож… прямо как у гадалки! О, кстати, — что-то припомнив, Литвин приподнимает голову. — Ты помнишь того пацана, который был в поликлинике? Ну, которого мы с тобой вчера вместе осматривали? Ну там, в телемедицинском центре? — Дождавшись моего кивка, задает новый вопрос: — Он тебе никого не напоминает?
— А кого он мне должен напоминать? — Я делаю вид, что не замечаю намека. Просто я уже знаю, что он мне скажет — я тоже над этим думал.
— А ты напрягись, — веселится Литвин.
— Я его видел, — помолчав, медленно говорю я. — Да, действительно, есть что-то общее: цвет глаз, может быть, форма носа… Такой же пухлогубый волчонок, каким я был в четырнадцать лет. Только это сходство не внешнего, а, скорей, внутреннего свойства. У половины детдомовских детей на лицах подобное выражение. А насчет фигуры… ну, знаешь, там не очень раскармливают.
— И много ты видел детей из детдома? — насмешливо поднимает брови Литвин.
