— Да ничего, — машинально бросаю взгляд на дверь кухни (закрыта? Почему-то с детства ненавижу в квартире запах табака и еды). — Проблема у тебя, братик. Всё та же: Карина хочет обратно.
«И тебя она тоже хочет», — мысленно добавляю я, но, разумеется, это не то, что следует произносить вслух, даже если перед тобой стоит человек, которого ты знаешь, как облупленного. Как знаешь и его девушку, которая у тебя учится.
— Угу, — Литвин ожесточенно кивает и распахивает форточку. Выталкивает языком изо рта дым. — Она бы лучше так два года назад хотела, когда я русским языком её предупреждал: уйдешь к этому придурку из Москомархитектуры, и можешь больше со мной ни на что не рассчитывать.
— Ошибки юности, — пытаюсь быть справедливым я, — ей тогда было, если не ошибаюсь, всего двадцать три. И встречалась она с ним, по твоим же, кстати, подсчетам, недели две от силы. Ну, как встречалась? — пожимаю плечами. — Цветы, рестораны. Танцы.
— Обжиманцы, — бурчит Литвин. Сердито прищуривается: — Между прочим, на моих же глазах!
— Так ты же жениться на ней не хотел? Она для тебя, по твоим же словам, чересчур умная и красивая. Ты держал её на коротком поводке и при этом ревновал к каждому столбу. А в итоге послал. Так куда ей деваться, с твоим же, кстати, ребёнком? Вот она, — поворачиваюсь к сковородке, где подает признаки жизни мясо, — как девушка умная и красивая, решила сама свою жизнь устроить. Или ей надо было тебя до пенсии дожидаться?
Подумав, ткнул в мясо ручкой лопатки, прижал к сковородке. Мясо булькнуло и выпустило фонтанчик масла.
— Давай, давай, защищай ее, свою дорогую студентку! — Не докурив, Литвин щелчком вышвыривает сигарету в форточку, чем вызывает у меня недовольную гримасу. — Прости, ты не любишь, забыл, — он виновато ерошит волосы и возвращается к столу, но по пути заруливает к мойке. Ополаскивает руки, встряхивает кистями, разбрасывая вокруг себя брызги, и цедит сквозь зубы: — А эта… пусть вообще радуется, что я ей алименты плачу и ребенка своего содержу. И, между прочим, навещаю его по меньшей мере трижды в неделю.
Литвин усаживается за стол, придвигает разделочную доску и хватается за нож.
— Ну да, навещаешь, когда дочка твоя не у Карины, а у Вероники находится, — с легким ехидством замечаю я и в сотый раз ловлю себя на мысли, что почему-то никогда не мог назвать Веронику Андреевну бабушкой. Женщиной, учительницей, уважительно, Вероникой, мог. А бабушкой — язык не поворачивался.
Зато у Литвина поворачивался всегда, потому что он предлагает:
— Иди ты, туда же, к бабушке моей… Так, огурец для салата где?
— На, — вытаскиваю из холодильника овощ. Вымыл, вытер, сунул ему под нос. — Короче, что делать с девушкой будем? Мне, между прочим, вашим адвокатом по семейным делам быть надоело. К тому же Карине твоей мне сессию скоро сдавать. Провалит из-за тебя — имей в виду, нажалуюсь Веронике.
— Ну и жалуйся, — Литвин равнодушно пожимает плечами, тычет ножом в огурец, после чего добавляет сквозь зубы: — А делать с ней я ничего не буду. Сама виновата? Вот пусть сама и выкручивается!
— Дурак ты мстительный, вот ты кто, — усмехаюсь я, наблюдая за тем, как Литвин вымещает на огурце все свои чувства к Карине.
— А ты не такой? — поймав мой насмешливый взгляд, Андрей сердито поднимает вверх светлые брови.
— А ты нас не сравнивай, — напоминаю я. Приваливаюсь боком к удобной кухонной мойке и принимаюсь очищать салфеткой лопатку, которой переворачивал мясо. — Во-первых, от меня, простите, девушки не беременеют. А во-вторых, жизнь и паркетно-половые похождения у нас с тобой совершенно разные. И моя история ещё не понятно в каком роддоме началась, и не известно, где закончится.
Да, Литвин, как и вся его семья, знает, кто я.
— Арсен, родной, вот скажи мне честно, неужели ты с твоим охренительно-пофигистичным отношением к мнению окружающих до сих пор боишься из-за той дурацкой заметки в газете? — поднимает свою многомудрую башку Литвин, намекая на случай двадцатилетней давности, когда человек с профессией журналиста чуть было мне жизнь не сломал. — Честно, яйца выеденного та заметка сейчас не стоит. И — уж поверь мне! — тем, кто тебя хорошо знает, глубоко до лампочки, что у тебя, как ты сам выражаешься, нет ни отчества, ни даты рождения.
— Это не из-за той заметки в газете, родной, — довольно резко отвечаю я и отбрасываю деревянную лопатку на тарелку. — И кстати, так, чисто к слову: ты видел, что я с ней сделал и где я её держу?
— Ну да, видел, конечно. Только ты сначала до смерти разругался с Сечиными, умотал от них, три дня где-то петлял, пока не нашел того борзописца и до полусмерти его отделал, у его же, кстати, редакции. Говорят, ты ему руку сломал?
— Я тебя не об этом спрашиваю! — теряю терпение я.
