— Нет, она меня не узнала, — нехотя признаюсь я.
— Ничего, очень скоро узнает! — хмыкает он с таким колким намеком, что я не смогла удержаться:
— И последний личный вопрос: скажи, а с этой Кариной у тебя тоже несерьезные и недлинные отношения?
Выдав это, приваливаюсь к стенке кабины лифта. Он медленно поднимает голову, и у меня возникает стойкое чувство, что взглядом всё-таки можно убить. Машинально вжимаюсь в стену.
— Саша, — негромко, внятно и четко произносит он, — а тебе не кажется, что этот вопрос по меньшей мере был не уместен, а после того, как мы с тобой окончательно разобрались с нашими «отношениями», то информация о Карине тебя вообще не касается?
От ответа меня спасает лишь то, что кабина уже приехала вниз и с шелестом распахнула двери. Он, холодно отстранившись, пропускает меня вперед. Я расправляю плечи и чеканным шагом направляюсь в сторону гардероба. И только тут замечаю, что Сечин не собирался за мной идти: пристроившись у колонны, бросил дубленку на гостевой диван и прижал к уху «Nokia». Поймал мой взгляд и небрежно махнул мне рукой.
«Он со мной попрощался, или мне его подождать?» — не понимаю я.
— Да, привет, — глядя на меня, говорит он в телефон. — Да, освободился… Да, могу, конечно … Ну хочешь, ты ко мне приезжай? Да, буду дома через двадцать минут... Нет, сразу поднимайся.
«Он что, всех к себе приглашает?» — едко думаю я, наблюдая за тем, как Сечин отходит в сторону, очевидно, пытаясь помешать мне подслушать его разговор. Вспыхнув, разворачиваюсь на пятке и буквально гоню себя в гардероб, где забираю куртку. Возвращаюсь к дивану, а Сечина уже нет. Как он ушел и когда он ушел, я не заметила. Он просто исчез за ту пару минут, пока я забирала одежду.
«Вот и все, он окончательно отрезал меня от себя. Или — я это сделала?»
Я медленно подхожу к зеркалу. Неторопливо натягиваю куртку, разглядываю свое отражение. Из серебристой глади на меня смотрит высокая молодая женщина, у которой бледное лицо, припухшие губы, натертые его мягкой щетиной, и круги под растерянными глазами. «Ты сама этого хотела, — напоминаю я своему отражению. — Ты сама сказала ему, что у вас ничего не выйдет».
«Потому что так будет лучше».
«Для кого, Саша?»
Закидываю на плечо рюкзак, выхожу из «Бакулевского». По красной кирпичной дорожке направляюсь к стоянке. Кто-то, кто живет у меня внутри и вечно со мной спорит, требует, чтобы я ускорила шаг, обошла парковку, нашла его автомобиль, и, если Сечин ещё не уехал, то попыталась ему объяснить, что мне очень плохо, что я запуталась и что в моей жизни всё очень и очень непросто. Но я предпочитаю идти ко дну. Набрасываю капюшон и отправляюсь искать свою «Хонду».
«Я знаю его всего третий день. Так почему мне так больно?»
2.
«Интересно, сколько дадут бывшему детдомовцу за изнасилование гражданки Эстонии с учетом того, что за последние двадцать лет у него не было приводов в полицию?.. Тупая шутка, согласен».
Заложив руки за голову и уставившись в потолок, я лежу на кровати, в спальне, в своей квартире. Из соседней комнаты, где сейчас спит Литвин, доносится смачный храп.
Три часа назад мы сидели на моей кухне. Спокойная обстановка — патина мебели в серебро, бордовые, в винный цвет, стены, бежевая плитка на полу, из колонок ненавязчиво льется классика — фортепиано и что-то ещё, что не раздирает душу воплями современных вечно голозадых поп-див. На столешнице темного камня — бутылка с вином, вторая «дозревает» на барной стойке. Пара больших плоских белых тарелок, два бокала на длинных ножках. Пристроив за пояс домашних джинсов фартук (кстати, подарок Андрея — отличная прорезиненная ткань, но, к сожалению, испорченная пошлейшей картинкой — фотопечатью с изображением обнаженного торса борца с не менее впечатляющей нижней частью), я переворачивал на сковороде скворчащие отбивные, за которыми успел завернуть по дороге на ближайший рынок. Литвин, скорчившись в три погибели в углу за столом, ожесточенно пилил ножом помидор, пытаясь превратить его в часть салата на ужин.
— «Бакинца» не порть, — оборачиваюсь я. — Не дави лезвием, ты же в операционной людей так не режешь?
— Отвяжись ты, хирург, от Бога, — беззлобно огрызнулся Андрей, но пытать помидор перестал. Бросил нож на разделочную доску, поднялся. Вытер руки о клетчатое кухонное полотенце, перекинутое через мое плечо, похлопал себя по карманам, нашел пачку сигарет, щелчком выбил одну и жадно потянул носом запах мяса со сковородки. — Ух ты, ё-моё! — восхищенно тянет он. — Я тебе всегда говорил: тебе бы не в медицине работать, а поваром в каком-нибудь хорошем кафе.
— Меня поваром в кафе не возьмут, — усмехаюсь я, — у меня характер мерзкий, от него в кафе все молочные продукты скиснут… Слушай, — отложив деревянную лопатку, который переворачивал мясо, вытираю руки о то же полотенце и приваливаюсь боком к мойке, — я сегодня Карину видел...
— И — чё? — застывает Литвин, который как раз собирался открыть форточку. Опомнившись, быстро прикуривает дрогнувшей рукой.
