«Потребовалось разгрузить весь реактор. Можете себе представить, в нем 100 с небольшим тонн урана! (У нас такого большого количества урана больше нет.) И наши люди переносили облученный уран снизу вверх для загрузки… Игорь Васильевич решил той ночью дежурить. Зал огромный. Посредине – реактор. Надо проверить, загрузить свежие блочки. И он тогда через лупу все их рассматривал, проверял – нет ли поврежденных?.. Но так как у нас „гадость“ была большая, то мы, конечно, вообще выключили звуковую сигнализацию и загрубили световую. А тут вдруг, понимаете, она загорелась! Игорь Васильевич сидел у стола. В одном ящике у него – эти облученные блочки. Он их осматривал и клал в другую сторону… Ионизационную камеру мгновенно доставили. И установили, что у Игоря Васильевича в этом самом ящике находятся мощно облученные блочки. Если бы он досидел, пока бы все отсортировал, – еще тогда бы он мог погибнуть! Вот какие самоотверженные дела у нас были…»
Природа наградила Славского богатырским здоровьем. Аварии случались часто, особенно в первое время. И всегда Ефим Павлович первым шел в опасную зону… Много позже врачи попытались определить, сколько именно он «набрал рентген». Мне называли цифру порядка полутора тысяч, то есть у Славского набралось три смертельных дозы!.. Но он выдюжил!
Вызывает как-то к себе Хрущев. Славский еще заместителем министра был. Приезжает. У Хрущева несколько членов Политбюро в кабинете. Славский входит – он впервые в кабинете генсека.
– Правда, что ты по 15 километров в день на лыжах бегаешь? – спрашивает Хрущев.
– Да, – отвечает Славский.
– Хорошо, иди, – сказал Хрущев. – Видишь, Анастас, – он уже обращался к Микояну, – есть люди, которые в три раза больше тебя ходят на лыжах, так что не зазнавайся!..
…Только через два года Славский понял, почему его вызывал Хрущев. До этого дня они не встречались, и генсек выбрал такой метод знакомства. Дело в том, что решалось, кого делать министром, и среди кандидатов был Славский. Но тогда его не назначили, это случилось лишь два года спустя…
Он пришел в новую отрасль уже сложившемся человеком и специалистом, за плечами которого было две войны, созданные и воссозданные из руин заводы, танки и самолеты, буйная юность и опыт зрелости. Казалось, что будущее столь же понятно и ясно, как и прожитое. Да и чего ждать особого, если тебе скоро пятьдесят? Тут впору лишь размышлять о сделанном, доказывать самому себе, что жизнь прошла не зря… И кто мог предположить, что предстоит начинать с чистого листа и прошлое уже не может служить гарантом успеха? Но в судьбе Славского именно так и произошло.
Не любил он встречаться с журналистами и рассказывать о своей жизни. Но однажды все-таки уступил директору Дома-музея И. В. Курчатова Раисе Кузнецовой. И тому было две причины: во-первых, он безмерно любил и уважал Игоря Васильевича, а во-вторых, уже чувствовал приближение смерти, хотя еще надеялся дожить до ста лет… Кузнецова захватила с собой магнитофон, она несколько часов провела у Ефима Павловича дома, и он разговорился. Но, видно, привычка «ничего секретного с посторонними не обсуждать» сказалась и в этом разговоре, а потому в нем, к сожалению, очень мало тех «деталей» создания оружия, о которых знал только Ефим Павлович Славский и несколько ближайших его коллег. Он мог бы, оставшись последним из них, рассказать о многих неизвестных эпизодах Атомного проекта, но этого не случилось. Однако о себе он говорил охотно… Крошечные фрагменты беседы с согласия Раи Кузнецовой я и попытаюсь воспроизвести.
Из рассказов Е. Славского:
«Родился я еще в прошлом веке, в 1898 году, на Украине, в области Войска Донского, в большом старинном казачьем селе Макеевка с двумя церквами и церковно-приходской школой…
