Вскоре мне Ломако говорит: „Слушай, ты знаешь Бороду?“ – так величали Игоря Васильевича после того, как он отрастил себе бороду. „Нет, – отвечаю, – не знаю“. „Ты с ним, ради бога, поскорей познакомься. Мы должны сделать для него чистый графит. Этот Борода нас в гроб загонит!“… Я отправился на завод. Ознакомился со всем, что там делается, и каждое утро стал справляться, сколько сдано графита… Я записывал в книжечку: 10 кг, 20 кг – и каждый день докладывал в правительство, в Спецкомитет, что мы сдали столько-то. Там все возглавлял Берия. У него был генерал-майор Махнев, он был секретарем Спецкомитета. Махнев все записывал. И так я действовал, пока не встретил на заводе Гончарова. Он мне объяснил, что мы не сдали, оказывается, ни одного грамма. Все, что мы сделали, – не годится!.. Об этом доложили в Спецкомитет. А он ведь был контрольным органом над нами. Там, знаете, такой режим был… Я побежал к Ломако. „Слушай, – говорю, – положение такое, что мы, выходит, обманывали“. А по тем временам могли… Мы с Ломако – туда-сюда… Бросились на завод. Учинили там погром. А там тоже не умеют пока делать чистый графит для ядерной физики, в которой мы „ни уха ни рыла“. А тут Игорь Васильевич. Он веселый, молодой! Поставил вопрос, чтобы меня из цветной металлургии отправили работать в ПГУ – Первое главное управление…
Сначала меня вызвал насчет перевода А. П. Завенягин, работавший в МГБ замом у Берии и у Ванникова. Одновременно „сидел на двух стульях“. С Авраамием Павловичем мы друг друга знали хорошо, были знакомы еще до войны по горной академии… Вхожу в кабинет и думаю: попался с графитом. А он мне навстречу радостно: „А, старый атомщик, здравствуй!“ „О чем говоришь, – удивляюсь, – я ничего не понимаю“. Начал он мне рассказывать о вещах, о которых я действительно никакого понятия не имел. „Слушай, – говорит, – поручено тебя мобилизовать на работу в ПГУ. И никто не должен знать о нашем разговоре!“
Представить себе трудно, как я себя чувствовал! Смертельно перепугался. Что я там буду делать, я ж там абсолютно ничего не понимаю. А мне уже за сорок. А там все заново. Что я там делать буду? Я два дня переживал. Ходил буквально, как очумелый. Жене ничего не говорил. Ломако не говорил. Я не знал, что со мною происходит. Был перепуган. Там я три ордена Ленина получил, там я в почете, а тут что?.. А через день пришло решение Сталина…
