«Он довольно часто задавал на семинарах и в личных беседах интересные и для специалистов, и для школьников задачки и вопросы. Например: почему облака имеют форму? Почему при выключении газовой конфорки над стоящей на ней сковородой быстро образуется облако пара? Не происходит ли сепарация тяжеловодородной воды при обмерзании стенок рыбацких лунок?
Нетрудно видеть, что вопросы академика были не академическими, но тем не менее интересными и часто замысловатыми…»
Главный конструктор В. А. Верниковский:
«Евгений Иванович очень любил решать всякие научные головоломки. Всегда внимательно просматривал журнал „Квант“, извлекал оттуда задачки, некоторые из которых не всегда были „по зубам“ и ученым со степенями. Помню, однажды перед сеансом кинофильма на одном ряду сидели Забабахин и целая группа теоретиков. Я сидел сзади и слышал, как он всем читал задачи и начиналось обсуждение, как решить ту или иную задачу».
И, наконец, еще одно свидетельство академика Е. Н. Аврорина:
«Бывали у него и неожиданные увлечения. Вот, например, Евгений Иванович решил попробовать намыть золото. Ездил на какой-то ручей, несколько мешков земли там набрал, потом ее промывал, и у него действительно в пробирке было несколько крупинок золота. Такие увлечения у Забабахина сохранились на всю жизнь».
Кобылку для «Бороды» подобрали смирную, покладистую. Такую, чтобы на ней было легко познавать азы верховой езды.
Курчатову лошадь понравилась, и он решил тут же покататься на ней. Видно, рассказы Ефима Павловича Славского о его молодости, о службе в Первой Конной армии все-таки задели Игоря Васильевича, и он сам решил познать то, чем так гордится его друг и соратник.
Однако «конная эпопея» Курчатова продолжалась всего лишь двадцать минут. Раздался телефонный звонок из Москвы, и Берия приказал немедленно спешиться и больше к лошадям не подходить.
Ослушаться своего начальника Курчатов не посмел… Он даже не обиделся на Берию, потому что понимал: тот заботится о нем, хотя и весьма своеобразным способом.
А чуткий Славский довольно долго не упоминал о лошадях, боясь как-то задеть Игоря Васильевича. Но однажды тот не выдержал: «Можешь вспоминать о своем боевом прошлом, теперь уж точно в нашем деле ты останешься единственным конником…»
Впрочем, «заботу» Берии вскоре пришлось испытать и самому Славскому. Тот категорически запретил ему охоту.
Славский и Александров любили побродить по тайге, посидеть в засаде на одном из озер – благо места на Южном Урале были нетронутые, а потому дичи было очень много.
Но приказ есть приказ, и несколько лет Славский неукоснительно выполнял волю Берии. Однако после испытаний первой атомной бомбы он все-таки решил нарушить запрет и отправился на охоту – шла северная птица. Берия смолчал. Тогда Славский решил пострелять тетеревов – снега было мало, и птицы высаживались по березам, где становились прекрасными мишенями. Берия при очередной встрече не преминул заметить, что охотой не следует особо увлекаться… Ефим Павлович понял, что запрет снят. После испытаний первой бомбы Берия стал добрее к тем, кого сам и награждал Звездами Героев.
На этот вопрос всегда было трудно отвечать.
В те времена, когда ядерное оружие только создавалось, счет шел на единицы.
Сколько именно?
Опять-таки об этом знали несколько человек…
В конце 70-х речь шла уже о тысячах «изделий». Но опять-таки точное число было известно избранным.
Однажды я не удержался и спросил об этом у Ефима Павловича Славского, министра среднего машиностроения.
– Уж вам-то это известно точно, – подсластил я пилюлю вопроса.
Он нахмурился. У нас шла откровенная беседа о судьбе отрасли, а потому оборвать разговор он разом не мог.
