А-бомба. От Сталина до Путина полностью

– Во-первых, надо знать, где «варится» этот «бульон», а во-вторых, надо знать, какие идеи нужны обществу и стране.

– Кстати, одна из таких «кастрюль с идеями» – это Академия наук России!

– Верно.

– А если эту «кастрюлю» уничтожат, то есть реформируют?!

– Не думаю, что до этого дойдет. Академия была создана Петром Великим триста лет назад, и за эти долгие годы она пережила разные времена. Думаю, и нынешние напасти тоже осилит… Кстати, то, что вы называете «бульоном», я чуть раньше называл «критмассой» – просто это понятие мне ближе…

– Мне кажется, в нашем обществе слишком мало доверия ученым, и из-за этого мы не продвигаемся по главным направлениям развития…

– Система слишком забюрократизирована. Приходится много раз объяснять одно и то же на разных уровнях. К сожалению, чаще всего тебя не понимают. В конце концов это надоедает всем, и дело стоит. Ну а дефицит доверия к науке и ученым очевиден. Кроме вреда, ничего это не приносит.

– Вернемся в прошлое. Итак, против своего желания вы попали в Ядерный центр. И стали его директором. Как это случилось?

– То есть вас интересуют факты моей биографии?

– Конечно.

– Начну с конца. Я стал директором против своей воли. Таково было стечение обстоятельств.

– К этому мы еще вернемся. Несколько лет назад в этом же кабинете я услышал от академика Аврорина, что скоро здесь появится «молодой и талантливый директор». Теперь могу признаться, что он тогда вас имел в виду… Почему?

– Об этом лучше все же спросить самого Евгения Николаевича… Ну, о себе могу сказать немногое. Родился в Вологде. В 15 лет уехал Питер, в физматшколу. Ребят отбирали туда со всего Северо-запада. Многое дал мне этот город. Потом уехал учиться в Москву, в МИФИ. После окончания работал здесь.

– Действительно не знали, что здесь делали?

– Не знал. Тогда с секретностью было строго. Когда, к примеру, ехали на полигон, казалось бы, все свои, но обязаны были говорить, что работаем в Москве. И адрес у нас был один: «Москва-300».

– Пришли сразу в теоретический отдел?

– Да. Им тогда руководил Лев Петрович Феоктистов. Будущий академик. Но с ним работал недолго, он уехал в Москву. Тогда не общались почти – он уже был значительной фигурой в науке. Заново мы познакомились позже, стали ближе, когда я уже возглавил теоретический отдел и приезжал к нему.

– Академик Феоктистов утверждал, что ядерное оружие себя исчерпало. Как вы относились к его выводам?

– Каждый человек имеет право высказывать свою точку зрения. Мне было интересно заниматься проблемами, связанными с оружием. Я не спорил с ним, не возражал ему. Да и мы были «в разных весовых категориях» – я был молодым специалистом, он – уже признанным ученым.

– Мне кажется, что к таким выводам он пришел уже в Москве.

– Нет. Здесь он не скрывал свои взгляды, высказывал их открыто.

– Кто, на ваш взгляд, сыграл особую роль в развитии Уральского ядерного центра?

– Наш институт носит имя Евгения Ивановича Забабахина, но кроме него достаточно много людей сыграли выдающуюся роль в его становлении. Я даже боюсь начать перечислять их, потому что надо называть десятки имен…

– В этом директорском кабинете были Васильев и Ломинский, Нечай и Аврорин. Здесь всегда висел план города Снежинска. Но сейчас его нет. Почему?

– План Снежинска я снял не случайно – теперь в городе своя власть. Мэр там командует. Взваливать на себя все городское хозяйство немыслимо в нынешней ситуации, тогда в этом кабинете должен сидеть совсем другой человек. Если когда-нибудь произойдет возврат к прошлому, то здесь должен быть другой человек. Директора из теоретического отделения приходить сюда не должны…