– Не знаю… В конце концов, я жила с ней несколько дольше, чем ты. – Гнев и подавленность, кипевшие в Анне целый день, выплеснулись наружу. – Ты не знаешь, каково это, – сказала она и сама удивилась, как громко звучит ее голос.
Они уже ехали мимо знакомых магазинчиков и домов. Машина свернула за угол, на улицу, где находилась гостиница Анны.
– Мне кажется, я могу представить, – произнес Конрад. – Она часто рассказывала мне об этом. «Худшее время жизни», как она говорила. Я знаю, как она может высказываться. Но ей, видимо, было несколько тяжелее, чем тебе.
Конрад остановил машину у гостиницы, выключил двигатель, и они какое-то время сидели молча. В тишине Анна услышала слабый, отдаленный удар. «Гром», – поняла она, и все внутри ее сжалось.
– Знаешь, кое-что сильно меня беспокоит, – сказал Конрад.
– Что же?
Он колебался.
– Ну… Взгляни на меня. Я мало напоминаю кинозвезду – с моим брюхом, лысиной и лицом как… у автобуса. Едва ли меня можно отнести к тому сорту мужчин, ради которых женщины совершают самоубийства. И тем не менее я довел твою маму…
Гром прогремел ближе. В свете блеклых уличных фонарей Анна видела бледное лицо Конрада – совершенно опустошенное.
– …я довел твою маму до того, что она не пыталась сделать даже в худший период своей жизни.
– Откуда ты знаешь?
– Что я довел ее?
– Нет. – С одной стороны, Анны была слишком сердита, чтобы остановиться. Но, с другой стороны, прекрасно знала, что́ говорит. – Что она никогда не пыталась сделать это раньше?
Они уставились друг на друга в полутьме машины. Прогремел еще один раскат грома. «Странно для ноября», – подумала Анна. И тут внезапно поняла, что это вовсе не гром.
– Послушай… – выдавила она с трудом, – это же стрельба!
Мысли Конрада все еще были заняты тем, что сказала ему Анна, и он не сразу понял.
– Русские! – Анну словно окатили холодной водой.
А потом на нее снизошло спокойствие. Прощай, прощай, Ричард, подумала она. Прощай все ее планы. Берлин и мама – навсегда! Наконец ловушка захлопнулась – чего она всегда и боялась.
– Русские? – Конрад удивился.
Анна после некоторых усилий наконец открыла окно:
– Ты не слышишь?
– Дорогая моя, – сказал Конрад, – не стоит так пугаться. Это не русские. Это американцы.
– Американцы?
Конрад кивнул:
– Артиллерийские учения. Каждый четверг. Хотя обычно не так рано.
– Американцы… – Некоторое время Анна не могла сделать вздох, как будто у нее слиплись легкие. Теперь она открыла рот, чтобы вобрать как можно больше воздуха. – Извини… – Она покраснела от стыда. – Вообще я не паникерша.
– Все нормально. – Лицо Конрада словно осунулось еще больше. – Нужно было предупредить тебя. Но, живя здесь постоянно, о таком забываешь.
– В любом случае я уже в норме. Пойду спать. – Анна предприняла попытку вылезти из машины, но Конрад сделал жест рукой.
– Я кое о чем подумал.
– О чем?
– О разном. Самое главное, я думаю, что тебе надо ехать домой.
Сердце Анны подпрыгнуло.
– А как же мама?
– Ну, ее состояние уже не столь критично. Конечно, я был бы рад, если бы ты побыла здесь подольше – для поддержки. Но я не осознавал, насколько это для тебя трудно. Ты не могла бы задержаться до послезавтра?
– Конечно!
– Хорошо. Тогда забронируем тебе билет на пятницу, и я отправлю Ричарду телеграмму, что ты прилетаешь.
Анна вдруг перестала чувствовать холод. Горячая кровь прилила к пальцам ног и рук. Все ее тело расслабилось и наполнилось теплом. Она смотрела на бледное, озабоченное лицо Конрада и чуть не бросилась ему на шею.
– Ты уверен? – спросила она, уже зная ответ.
– Абсолютно.
Послезавтра, думала она. То есть завтра – потому что уже наступил четверг…
И тут она осознала, что Конрад продолжает говорить:
– Думаю, ты не станешь возражать, если я кое о чем спрошу. Ты понимаешь, что мне важно это знать. В конце концов, я очень тревожусь.
Знать – что?
Конрад обдумывал, как лучше выразиться.
– Твоя мама когда-нибудь раньше… Когда-нибудь раньше она пыталась покончить с собой?
Это как-то связано с тем, что Анна уезжает домой? Она жалела, что сболтнула лишнее.
– Не знаю. Я правда не знаю.
– Но чуть раньше ты оговорилась…
Я могу все отрицать, подумала Анна. Однако Конрад с такой тревогой смотрел на нее, что ей стало стыдно. Анне не хотелось, чтобы он чувствовал себя кругом виноватым.
– Кое-что было, – медленно проговорила она наконец. – Но я, честно, не знаю, насколько серьезно можно к этому относиться. До сегодняшнего дня я вообще об этом не вспоминала.
– Что произошло?
И Анна, не вдаваясь в подробности, рассказала Конраду о таблетках профессора.
– Думаю, мама знала, что они не подействуют. Думаю, ей тогда нужно было что-нибудь предпринять – и она сделала вид, что хочет умереть. Но если бы она тогда действительно хотела покончить с собой, я бы об этом не забыла.
– Не забыла бы?
– Конечно нет. Это слишком страшно, чтобы забыть.
– Или слишком страшно, чтобы помнить.
«Ерунда», – подумала Анна.
– Видишь ли, – сказал Конрад, – я, как и ты, видел много психологических срывов. Не хочу рассуждать как мозгоправ-самоучка – кажется, так их называют? Но таблетки должны были содержать яд, и твоя мама их приняла.
