— Я только в гости к тебе пожаловала, а ты сразу гонишь в три шеи, угрожаешь страшно! — не удержалась, всхлипнула. — Я тебя видеть хочу! И не один раз! И чтобы не последний! — опять заплакала, окончательно горько.
— Тихо-тихо-тихо, мы уже почти пришли, — голос его повеселел, а глаза так грустные и остались.
— Пришли? Куда? — поднять голову от его плеча казалось делом невыполнимым, и Олёнушка даже не пыталась. Приникла, совершенно позабыв, что в жиже болотной перемазана, руками за спину обхватила.
— Туда, где тебя можно искупать! И согреть! — хмыкнул. — Меня тоже уже можно, заодно.
К пораженному выдоху Олёны, Гранн стал спускаться, ровно как по ступенькам! Она открыла глаза, присмотрелась, но кругом было так же темно, бликовала и исходила теплым паром лишь вода… В которую медленно нисходил Гранн!
— Ай! Промокнем! Утопнем! — завозилась, разворачиваясь лицом к воде.
— По-твоему, мы недостаточно мокрые? Чтобы промокнуть еще раз? — и спускался, спускался, сид коварнющий! — А утопнуть тебе возле меня не грозит совершенно точно.
Сначала теплой, как парное молоко, воды коснулись босые ноги, пальцы поджались сами, Олёна удивленно выдохнула, отпустив одной рукой шею Гранна, протянув вниз, и тут же почти вскрикнув, потому что с его следующим шагом вода обхватила ногу разом до колена и лизнула поясницу!
— Тихо-тихо-тихо, никто тебя не съест, вот увидишь, это вода, просто вода, теплая вода, — голос монотонно звучал над ухом, убаюкивая, успокаивая. — Тебя надо согреть, нужно согреть, стоит согреть, чтобы никакая зараза не прицепилась, отцепилась, нет, не надо цепляться…
Вода охватывала замерзшие ноги, подобно объятиям, теплым, ласковым, родственным, похожим на объятия деда или, меньше, тети Леси. Гранн был теплее. Олёна затаила дыхание, когда со следующим шагом сида они погрузились до его середины груди. Вздрогнула, чувствуя пробравшуюся под юбку воду, объятия топи были не настолько смутительны. Гранн примолк, перехватил цепче, чтобы не уплыла, как будто — чтобы не растворилась! Сошел еще на ступеньку!
— Стой, золотой, стой, соколик, стой, касатик! — Олёна и сама не знала, почему заголосила, уперевшись лбом в его плечо, обхватив спину в атласной одежке уже под водой. Плавать она умела, погружаться с головой не боялась, а тут страх напал просто смертный. — Стой-стой-стой, мой хороший!
— Не бойся, ничего плохого не случится, тут не место плохому, — зашептал на ухо, опять едва касаясь. — А косица твоя тоже внимания требует, чистоты и упорядочивания, главное, дыхание задержи, мы недолго, вот увидишь, недолго, увидишь-увидишь-увидишь…
И шагнул! Прямо вниз!
Вокруг стало сине-сине, как если бы свет особый под водой был, ярче, чем под беззвездным ненастным небом. И часть того света в глазах сида сияла, близких глазах, синих, ярких, летних… Согревающих не хуже ласковой воды.
Олёна не удержалась, погладила его по щеке, такого доброго, такого заботливого, такого нужного. Зажмурился, соколик, вернее, кулик, да не простой — королевский! Прищурился, улыбнулся, головой качнул, об руку потираясь, назад шагнул, так, чтобы головы опять на воздухе оказались.
— И чего боялась? — а у самого глаза так и сияют, волшебные, колдовские, смеющиеся, сам-то знает, чего, а ей не скажет! — Красавица, не одному мне, Миру Под Холмами ты по нраву, истинная красавица!
Олёна осмотрела себя с сомнением: растрепа растрепой, платье в ста местах надорвано, коленки исцарапанные, ступни от бега по мерзлой земле потемневшие, ноги как у тяжеловоза, крепкие, да не скажешь, что красивые… Взгляд упал на локоть перед шеей сида, и локоть ей тоже на вид не понравился.
— Ты все шутишь! А мне расстройство! — закрыла глаза, чтобы своего убожества не видеть, позабыв удивиться, что тучи разошлись или в глазах новое зрение поселилось.
— Олё-онушка-а, — ну вот когда он так говорит, жмуриться совсем невозможно, возможно лишь на него смотреть. — Расстраиваться потом успеешь, пока нам тебя обсушить надо, обсушить и причесать.
Вышагивал из теплой воды сид еще осторожнее, чем спускался, пришептывал неразборчиво, Олёне помстилось — благодарил. Хотя кого и за что — загадка. Его бы кто поблагодарил за спасение жизни чуть не утраченной!
Воротник у Гранна тоже совершенно промок, как весь его костюм, как все ее платье, но утыкаться в тот воротник отчего-то хотелось только больше. Олёна на пробу прошептала благодарность прямо в этот же самый воротник, поняла, что сид занят, не слышит, нашептала много-много всего, страшась и больше жизни желая прикоснуться губами к шее. Кое-как с собой справилась, прижалась просто щекой, не видя, не желая видеть, куда он её, воспрянувшую в силах, несет.
— Погоди-погоди-погоди, еще чуть-чуть, недолго, надеюсь, тебе понравится, — шея подрагивала в такт словам, слегка вибрировала, Олёна из озорства подула на белую кожу, Гранн поёжился и хмыкнул. — Вижу, вижу, гляжу, ты уже опомнилась, как в сказках сдуть думаешь? Не выйдет!
