— Фу на тебя! Остолоп! Какие ужасы! И не произноси такое в доме! Это же дом! — она опустила голову, вглядываясь в огонь, почти зажмурившись, но откидывась на сида всей спиной. Олёне очень надо было, чтобы он ощущался рядом. — Какие вы, бедняжки волшебные, чувствительные!
Не удержалась и всхлипнула. Особенно оттого, что гонимым и несчастным рисовался единственный известный ей сид — сам Гранн. Такой злой доли она ему ни в жизнь не пожелала бы!
— Это ты чувствительная, — наклонился, слезы набежавшие стер со щек, — чувствительная и прекрасная, как не всякое создание Верхнего мира! И волосы вон, оттенка какого волшебного, каштановые, а серебряные!
— Какие они волшебные, сидушко! Ты вглядись своими глазами дивными хорошенько! Русые они! Просто русые! — Олёна даже удивилась, но грусть в глазах Гранна опять настроила ее на печальный лад. — И не смотри на меня так, будто прощаешься! Слышишь! Не смей! Я уже говорила, что не хочу в последний раз тебя видеть, постоянно хочу, а ты… А ты! — вспомнила самое страшное из угроз. — А ты свободу мою нарушил и теперь должен послушать!
Но вместо призывания к порядку получилась какая-то детская страшилка: Гранн улыбнулся еще печальнее, веселясь от ее наивности, приблизил сверху лицо.
— Спасибо за сострадание, Олёнушка, но пора тебе подкрепиться и передохнуть, завтра будет новый день, завтра многое придется решать, завтра нам дороги сводить и разводить, так что ешь и спи!
И потом все было словно в тумане: виделось, что поела, попила; чуялось, что руки Гранна за плечи прихватили, до лежанки довели, опустили и укрыли еще. А сам он рядом остался, только не лег, сел, смотрел, кажется.
В голове крутились слова «кажется, кажется, это все кажется…», Олёнушка ужасалась сквозь сон, вздрагивала и стонала, но к середине ночи за спиной ощутилась другая спина, и слова отступили, и ужас пропал.
Гранн остался, вытеснил страхи и кошмары, одним присутствием принося надежду на лучшее.
========== Нам законом запрещается любить ==========
На другое утро Олёна проснулась с ощущением ужаса, вроде бы отступившим, вновь поднявшим голову просто потому, что своенравного сида рядом не оказалось!
Дремота тут же спала с девушки, глаза открылись сами собою, и, насилу выпростав руку из-под одеяла, она даже место ощупала! Холодное! Как будто и не было его никогда!
Олёна свернулась калачиком, загоняя слезы обратно: как же не было, если он был! Если бы не было, ее уже бы душегубу замуж отдавали!
Эта мысль прояснила голову и в новом свете изобразила настоящее: потому его и нет! Её-то, Олёнушку сбежавшую, предположительно утопшую, ищут! Как бы не с собаками, правда! Собака — зверь честный, её не найдет, а сида почует и как бы не покусала!..
В беспокойстве и невозможности долее спать Олёна поднялась с постели, продолжая закручиваться в одеяло. Оглядела дом изнутри — утром тут было много солнца и света. Нашла взглядом свою одежду, чистую и подсохшую, аккуратно развешанную по диагональной, низкой балке, упирающейся в стену, видимо, чтобы залезать было удобно.
Чувствуя себя крайне недалекой, попрыгала, цепляя одежду, краснея и представляя, как сид все развешивал, длинными пальцами расправлял, касался ткани… Чтобы избавиться от ярких картин, быстро приоделась, попрыгала на одной ноге, на другой, проверяя: пол теплый или ей просто кажется? Дотронулась руками, оказалось — взаправду теплый! Как сам сид. С его теплыми руками и длинными пальцами…
Олёна потрясла головой сердито, лишь тут заметив, что волосы заплетены в косу и совсем не тяжелят голову, хотя когда именно это произошло, оставалось для нее загадкой.
— Сидушко-сидушко, чудо моё безголовое! — сердиться на него не получалось, стоило припомнить круглые синие глаза и ласковую манеру.
А как он её вчерась на руках нёс!
Сердце заходилось от одного воспоминания, Олёна никогда не могла и помыслить, что окажется в доме того самого сида, под боком, почти близко, ощутит снова его руки, не за косу при этом дергающие! Из очередной ямы вытягивающие! В последний! Третий раз!
Заходилось, однако, сердечко или нет, а бездеятельно стоять на месте в неприбранной домине Олёна не привыкла. Разыскала веник, вымела пыль по углам, сняла паутину, небольшую, видимо, Гранн свой домик убирал и сам, но, конечно, не так часто. Оторванным подолом своего платья Олёна протерла все окошки, кроме самого верхнего — к нему подойти можно было лишь по балкам, а залезать на них она еще не решалась.
Перетряхнула и расправила кровать, скорее, лежанку, на которой проснулась — сложенную из шкур и одеял конструкцию, больше прочего напоминающую гнездо. Вытрясла сор, еще раз подмела пол, размышляла, откуда бы взять продуктов, чтобы завтрак к приходу сида поспел, когда сам сид, страстно ожидаемый и так же страстно не ожидаемый, появился в дверях.
