А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Тяжелы муки родов. Когда какое-нибудь миросозерцание, долго и властно господствующее над землей, настроение, захва­тывавшее сердце, цель, казавшаяся такой самоочевидной и вы­сокой, изнашиваются — наступает мучительный кризис. Никог­да не твердое и даже сбивчивое в своих теоретических посылках народничество держалось лишь мистической верой в мужика, той невольной близостью народа и интеллигенции, которая обусловливалась сущностью крепостного строя. «Порвалась цепь великая» ²¹ и разъединила оба элемента. Не стало детских воспоминаний, всегда могущественных — особенно же для худо­жественных натур; не стало грез юности, поневоле сосредоточив­шихся возле освобождения закабаленной массы, остались сло­ва — это жалкое рубище мысли и чувства, слова красивые, но — «слова, слова, слова». Пришлось убедиться в одной непри­ятной вещи, что силы и значение интеллигенции рассматрива­лись до сих пор в увеличительное стекло, и в такое же увеличи­тельное стекло рассматривались и те устои крестьянской жизни, которые, казалось, должны были сделать наилегчайшим переход к новым общественно-экономическим отношениям, пол­нее других воплощающим христианский идеал общего мира и братства. Но крестьянский мир не есть мир среди людей, крес­тьянская община так же далека от братолюбия, как любая ак­ционерная компания, а артели, по злому выражению одного из героев Гл. Ив. Успенского, созданы не знанием, не чувством, а.

«ну хоть вот этим самым слогом, которого артель ловит» ²². Что, казалось бы, проще и удобопонятнее мысли, что из «ничего не выйдет ничего» (nothing is nothing — no more)²³, но воспринять и осмыслить ее — дело совсем не легкое. «Des illusions et des legendes l'homme est entoure» ²⁴. Эти illusions и legendes — глав­ные цепи человеческой мысли, еще и в XIX веке носящей на себе очевидные следы ледникового периода. Из ничего не выйдет ни­чего. Нельзя предполагать появления чего-нибудь прекрасного и разумного там, где полновластно царят нищета и невежество, где чтение по складам является редкостью, где человек имеет та­кое же смутное понятие о собственном достоинстве и удобствах жизни, как рабочая лошадь, где потребности сведены к тому minimum^, когда люди не могут не обратиться в зверей. Жаль, страшно жаль этих несчастных, но, увы, жалость, только жа­лость, — чувство совершенно бесполезное.

Когда исчезла вера в народ и сознание неприкрашенной прав­ды жизни, правды очень жестокой и резкой, почти достигло сте­пени очевидности, — вместо прежнего, все же до известной сте­пени стройного и определенного миросозерцания оказалось пустое место. Крикливые идейки, наскоро выхваченные из за­падной литературы, — идейки по грошу за фунт, зародившиеся в парижских кабаках под разухабистые звуки канкана, — идей­ки не пресытившейся цивилизации, а ее пресытившихся урод­цев — разумеется, не могли заполнить пустоты. С своей славянс­кой меланхолией и не совсем еще исчезнувшей скромностью, мало видевшие и мало пережившие, очень мало сделавшие для науки и общества, мы чуть ли не возомнили себя экзотиками и, с комической серьезностью образованных шимпанзе, стали вы­искивать зеленые оттенки лунного света и коричневые оттенки тумана при закате солнца. Оскары Уайльды — да и только! Вы скажете, быть может, что все это так себе, пустяки. Но позволь­те вам напомнить один любопытный факт. Когда в 1896 г. моло­дежь задумала свой студенческий сборник, она поручила глав­ную его редакцию экзотическому караибу из «Нового времени» г. Сигме и наполнила его такими пикантными «возвышенно-пор­нографическими» произведениями, что совестно было читать²⁵. А теперь для нового сборника намечены уже редакторами — Михайловский, Короленко, Струве, Туган-Барановский²⁶. Вот и говорите после этого, что все это были пустяки.

Нет, растерянность была полная, и кто пережил то время — тот согласится со мной. Я ничего не преувеличиваю, никого не обвиняю и никого не оправдываю. Я просто констатирую факт и — чтобы перейти после этого затянувшегося предисловия к своей теме — ставлю вопрос: как должно было чувствовать себя среди общего сумбура мысли и настроений молодое, еще не ок­репшее дарование? По-моему, в достаточной степени скверно. Не к чему было приткнуться, не с чего было начать. Если дарова­ние было слабо и малоэнергично, оно поневоле увлекалось пер­вым, на лету подхваченным, новым словом, казавшимся наибо­лее соблазнительным, и тем сразу же губило себя, потому что сразу же приучалось к неискренности, лжи, самовзвинчиванию. Ведь приходилось именно выдумывать такие глупости, какие раньше не грезились даже никому, вроде гимна бледным ногам или романа восьмидесятилетней девственности или чего-нибудь такого дикого, чтобы у читателя глаза выскочили из орбит. Фраза являлась, в конце концов, самодовлеющей и господствую­щей, и тем большая слава устоявшим против ее соблазна, как против соблазна всех новых слов из душной и развратной атмо­сферы парижских cabaret.