А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Г-н Чехов устоял и с лишком за десять лет постоянной и упорной литературной работы ни разу не сошел с своего пря­мого и широкого пути, хотя он несомненно пережил весь сум­бур определившей его эпохи и, кажется, навсегда усвоил себе ее господствующий тон — тон скептицизма и недоверия, по­рожденных сознанием огромности жизни и ее недочетов и сла­бости человека перед ними.

Он устоял, повторяю, несмотря на силу соблазна.

Один из героев его «Чайки», нервно самолюбивый и талант­ливый, Треплев, ищет новых путей в искусстве: ничто старое не удовлетворяет его. Он не признает, напр<имер>, современ­ного театра с его стремлением изображать жизнь, как она есть. Он говорит про свою мать: «Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечер­нем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие жре­цы искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки, когда из пошлых фраз и картин старают­ся выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, по­лезную в домашнем обиходе,— то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила его мозг своею по­шлостью». Он думает, что «надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах». Во всяком случае, нужно что-ни­будь новое. треплевское.

Он сам написал маленькую пьесу. Странная символическая пьеса, без начала и конца, вся представляющая из себя сплош­ной стон. Он вложил в нее всю свою душу, всю тоску своего оди­ночества, все свое непризнанное самолюбие. Здесь он уже не Треплев, «три года носящий все тот же сюртук», — нет: его душа — это «мировая душа», пережившая века и мириады ве­ков, чтобы остаться одной среди холода все охватившей смер­ти, среди потухших звезд и оледенелых планет. Эту свою душу он изображает в виде молодой девушки в белоснежной одежде, и, право, трогательные жалобы заставляет он высказывать ее.

«Я одинока, — говорит она. — Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит. И вы, бледные огни, не слышите меня. Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной матери, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен ато­мов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается посто­янным и неизменным один лишь дух. Как пленник, брошен­ный в пустой, глубокий колодезь, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борь­бе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено побе­дить, и после того материя и дух сольются в гармонии пре­красной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячеле­тий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль. А до тех пор ужас, ужас. Вот приближается мой могучий про­тивник, дьявол. Я вижу его страшные, багровые глаза.»

Все это удивительно характерно для своего времени — и утомление старым, и огромность самолюбия, и нетерпеливое желание сказать свое новое слово, и общая пессимистическая окраска маленькой пьески с картиной общего разрушения и смерти в центре своем: одинокому интеллигенту, видящему вокруг себя сумбур, и сумбур на самом деле, могло показаться, что «все рушится», а по свойственному русскому человеку лег­комыслию он, естественно, мог забыть о тех миллионах трудя­щегося люда, которые, на Западе по крайней мере, поняли, что они люди, и от такого понимания отказаться не согласны.

Но истинный талант побеждает всякие соблазны. В вопросе об искусстве тот же Треплев после нескольких лет упорной рабо­ты приходит к тому, что никаких новых форм не надо, что нуж­ны только дарование, искренность, знание жизни и уважение к правде.

Совсем не маленькое дело было держаться этой простой и са­моочевидной мысли в дни крушения всяких истин, и то, что г-н Чехов всегда держался ее, служит лучшим доказательством силы его дарования и самостоятельности его таланта. Публика нисколько не ошиблась, в изобилии наделивши его своими сим­патиями, а до ошибок критики — какое нам, собственно, дело.

II

Как нельзя более в духе времени общая окраска произведений Чехова — довольно мрачная. Будущее не рисует ему чего-нибудь такого блестящего и светлого, что во имя его наступления и тор­жества можно было бы с более или менее легким сердцем смот­реть на настоящее зло. Кто, в сущности, знает, что таится в этом будущем и какие неожиданности готовит оно людям? А настоя­щее до очевидности скверно и сводится к нищете, невежеству и господству всевозможных случайностей.