А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Толстой мог действовать обаянием своего имени, своим ог­ромным художественным талантом, тем, наконец, что он ни на шаг не уклонялся от главного течения русской интеллиген­тной мысли XIX века, руководился в пустыне сомнения пре­жним огненным столпом и предоставлял полную возможность «расплаты», и притом расплаты суровой, «за роскошные заба­вы предков», «их легкомысленный ребяческий разврат» ¹⁰ — и это понятно. Меланхолическая славянская натура, только что начинающая вывариваться в котле цивилизации, в конце концов вялая и не энергичная, любящая грезы, нравственную схоластику и бродяжество по мати-пустыне, чуть-чуть хватив­шая науки, но далеко еще не уверовавшая в нее как в непре­ложное условие земного человеческого бытия, или же готовая ежеминутно обратиться к ней с наивной детской просьбой: «Мама, достань мне луну с неба и объясни мне тайну жизни и смерти» — не могла не откликнуться на призыв к мужицкой нирване, и был сделан десяток-другой попыток в этом направ­лении, кончившихся или неудачей, или какой-нибудь пошлос­тью вроде самолюбивой ссоры между участниками. Но тол­стовщина — это частица 80-х годов, в которых, как я выше заметил, дюжина дюжин и еще других настроений, теперь уже окончательно похороненных и мало даже понятных. Возьмите хотя бы г-на Волынского или наших новаторов символизма, де­каданса, эстетики. Г-н Волынский тоже ведь шумел, как пустая побрякушка, наполненная горохом, и изображает из себя фигу­ру? Потому, во-первых, что он не понял Белинского, потому, во- вторых, что он не понял шестидесятых годов, и потому, в-треть­их, что все время он писал о Белинском и шестидесятых годах, показывая, как Белинский, Чернышевский, Писарев, Добролю­бов и др. были мало образованы и мало начитаны по части не­мецкой идеалистической философии! Смотреть так на дело — значит заниматься китайской живописью и не признавать ника­ких условий исторической перспективы. Допустим даже, что Белинский не понимал Гегеля, что в сущности несправедливо: можно ли на основании таких соображений ставить ему обвини­тельный приговор? Конечно, нет. Задача Белинского сводилась совсем не к тому, чтобы растолковать русской публике диалек­тический метод, а к чему-то совершенно другому — к тому, что­бы поднять в обывателе уважение к себе и к личности человечес­кой вообще, чтобы выяснить ему общественную роль и значение литературы в жизни, чтобы внушить понимание действительно прекрасного и ценного и отучить от восторгов перед громом и треском классической музы. Если бы даже он никогда не слыхал имени Гегеля и ни словом не обмолвился об «единой, вечно раз­вивающейся идее», дело обстояло бы так же, как оно обстоит и в настоящую минуту, потому что Белинский во всем, что не отно­силось прямо к вопросу о красоте, был истым моралистом и как человек не просто честный, а благородный в лучшем и высшем смысле этого слова, — имел право им быть. Чтобы понять его, надо перенестись в ту обстановку, когда сцена была переполнена еще троглодитами классической эстетики, мастодонтами пиити­ки и предателями, предателями, предателями, — а сопоставлять такую-то страницу Белинского с такой-то страницей Гегеля — занятие столь же плодотворное, как с Гротом в руках выиски­вать орфографические ошибки в рукописях Гоголя. Историк ли­тературы, занимающийся подобными делами, по всей истине и справедливости заслуживает название пачкуна. Это значит, что он или педант, или пришлый человек, кичащийся своею начи­танностью, в которой, взятой самой по себе, ровно столько же проку, сколько в картонных орденах. Достигает идеала непони­мания и чисто куриной слепоты г-н Волынский в разборе знаме­нитого спора между Юркевичем и Чернышевским¹¹. Наивный он человек! Он серьезно думает, что Чернышевского бог весть как интересовал вопрос о философских преимуществах материа­лизма над идеализмом, и приходит в ужас от приемов его, но все-таки и не хочет, не может понять того простого обстоятель­ства, что Чернышевского интересовала не философская, а чисто публицистическая сторона дела, что в материализме он видел прежде всего могущественное орудие для борьбы с пережитками старины, что он хлопотал о выводах, результатах, а не о строй­ной аргументации. Он видел себя в центре общества, очень взволнованного готовившимися и совершенными реформами, кишевшего надеждами, часто несбыточными, но несомненно гу­маннейшими, почуявшего в себе гражданский дух в размерах, доселе неслыханных, видел ежеминутное возрождение все новых вопросов, настойчиво требовавших разрешения; он искал фор­мул точных, самоочевидных, способных к немедленному осуще­ствлению, и когда такие люди, как Юркевич, старались затя­нуть его в бесконечный спор на тему «так как человек с одной стороны дух, с другой стороны материя, то почему сие важно в пятых», — он не мог отвечать иначе, как нанося презрительные полемические удары и произнося слова таким тоном, чтобы люди ясно увидели, как Юркевич и К° не ведают, что говорят. Ведь тогда не было науки, не было философии, художественной литературы, все было окрашено публицистикой и проповедью, проповедью и публицистикой, и, повторяю, невероятно просто, как господин, обладая такой квалифицированной куриной сле­потой и поставивший принципом своей работы «ote toi de ta place, pour que je m'y mette» ¹² — мог находить слушателей. Ко­нечно, г-на Волынского очень наказали, но уже после того, как он стал декретировать символизм и декадентство, и кому же? — нам, еще не жившим совсем сознательной гражданской жизнью и ни на йоту не обеспеченным от всевозможных внезапных поще­чин! Что за невероятная пошлость.