А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Все признаки налицо, но Катя успокаивает его: по ее мне­нию — болезнь тут ни при чем, у Николая Степановича просто открылись глаза на то, что творится у него в семье. Она не­навидит его жену и дочь и советует окончательно порвать с семьей. Николай Степанович резонно возражает ей, что она го­ворит нелепость, но не замечает, что нелепости эти не случай­ны, и что Катя, вообще говоря, и сама человек не особенно ум­ный. Послушайте, что она говорит об университете человеку, который сроднился с ним и тридцать лет чувствовал себя в нем полезным и счастливым: «Что он вам? Все равно никакого тол­ку. Читаете вы уже тридцать лет, а где ваши ученики? Много ли у вас знаменитых ученых? Сочтите-ка. А чтобы размножать этих докторов, которые эксплуатируют невежество и нажи­вают сотни тысяч, для этого не нужно быть талантливым и хорошим человеком. Вы лишний». По отношению к старому профессору эти слова бессмысленны и жестоки, если только го­ворящий их не отрицает в корне науку, врачей, пользу обще­ственной деятельности. Но Катя, взбалмошная и нервозная без­дельница, далека от общего отрицания, как и утверждения чего-нибудь; она просто не отдает себе отчета и говорит что взбредет в голову, чаще всего недоброе и злобное, потому что сама она нездорова и озлоблена пустотой и бесцельностью сво­ей, Катиной, жизни.

Рассказ продолжается неровно, с отвлечениями в сторону; интерес основной темы не может угнаться за внешним ходом по­вествования. Старый профессор продолжает анализировать себя, но, не добираясь до причин, проявляет все более и более призна­ки болезненного старческого недовольства. Современная литера­тура представляется ему не литературой, а своего рода кустар­ным промыслом, будто бы существующим для того, чтобы его поощряли, но неохотно пользовались его изделиями. Французс­кие книжки лучше, но и в них редко можно найти главный эле­мент творчества — чувство личной свободы. «Один (автор) боит­ся говорить о голом теле, другой связал себя и по рукам, и по ногам психологическим анализом, третьему нужно теплое отно­шение к человеку, четвертый нарочно целые страницы размазы­вает описаниями природы, чтобы не быть заподозренным в тен­денциозности». Николай Степанович не замечает, насколько неопределенны и беспочвенны эти обвинения, подсказанные бо­лезненной тревогой души, готовой предъявить к литературе не­возможное требование — вернуть ему здоровье, силы и моло­дость. Лет двадцать пять назад Николай Степанович с удовольствием бы прочел у одного из писателей о голом теле, другого похвалил бы за психологический анализ; теперь же все это не нужно ему, а то, что ему нужно — чувство здоровой жиз­ни — это ускользает от него. Недоволен Николай Степанович был и «теперешними своими учениками». Ему не нравилось, что они курят табак, употребляют спиртные напитки и поздно женятся; что поддаются влиянию писателей новейшего времени и вместе с тем совершенно равнодушны к таким классикам, как Шекспир, Марк Аврелий, Эпиктет, Паскаль. Все затруднитель­ные вопросы, имеющие более или менее общественный характер (напр., переселенческий), они, эти ученики его, решают — ка­жется Николаю Степановичу — только подписными листами, но не путем научного исследования и опыта, — хотя последний путь находится в полном их распоряжении.

Требуя такого серьезного образования от молодых людей, зас­луженный профессор несколькими страницами ниже дает повод предположить, что его собственное общее образование находится в большом противоречии с этими требованиями. Он, видите ли, испытывал с раннего детства неопределенный страх перед «серь­езными статьями» по социологии, искусству и т. д., а в старости находил оправдание в том, что «русские» серьезные статьи, без всяких оговорок, казались ему невозможными для чтения, пото­му что они все, будто бы, пишутся в высокомерном и вообще в дурном тоне, напоминавшем профессору швейцаров и театраль­ных капельдинеров, надменных и величаво невежливых. Уже эта ассоциация идей, соединявшая в чувстве непонятного страха злополучных русских авторов с театральной челядью, говорила за то, что если Николай Степанович и читал, по его собственно­му заявлению, «французские книжки», то эти книжки не отно­сились ни к социологии, ни к искусству, ни к наукам общеобра­зовательным в широком смысле. Напротив, в нем можно видеть довольно заурядную личность узкого специалиста, предпочитав­шего всем остальным сочинения писателей-врачей и естествоис­пытателей, — между прочим, потому, что им были, будто бы, исключительно присущи скромность и джентльменский покой­ный тон. Таким образом, и в этих огульных обвинениях предста­вителей русской науки несомненны признаки того же болезнен­ного старческого брюзжания, которое стремится перенести при­чины своего пессимизма на окружающий мир и получить от того облегчение.