А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Он богатый человек, капиталист, следовательно, имеет и со­ответственное положение в обществе, и многие на его месте чувствовали бы себя вполне удовлетворенными и ничего луч­шего не желали бы. Лопахин не удовлетворен, — какой-то червь грызет его, и оказывается, что этот делец, этот приобре­татель возвышается до чувства недовольства собою и даже до помыслов о разумной и хорошей жизни, о полезной деятельно­сти, до вопроса о том, «для чего» он, Ермолай Лопахин, «су­ществует» в России. Он говорит Трофимову: «Мы друг перед другом нос дерем, а жизнь, знай себе, проходит. Когда я рабо­таю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, буд­то мне тоже известно, для чего я существую...» Все это ста­вит его гораздо выше хотя бы того же Гаева, который «существует в России неизвестно для чего» и умеет только го­ворить «речи», да и то невпопад. Лопахин не в пример лучше и Гаева, и многих других понимает «ход вещей» в России и является не ловким дельцом, который в мутной воде рыбу ло­вить любит, эксплуатируя в свою пользу «ход вещей», но и деятелем, расчищающим почву для «новой жизни», и в этом направлении он действует далеко не эгоистически и уж от­нюдь не хищнически, потому что, по его собственным словам, эту «новую жизнь увидят» только «наши внуки и правнуки». Не идеалист, не борец в передовых рядах человечества, как Трофимов, он, однако, не живет исключительно настоящим и одними личными интересами и загадывает о будущем, о благе грядущих поколений. Только он, конечно, идет не в передо­вых рядах человечества, — он идет как «новый помещик, но­вый владелец вишневого сада», идет как представитель нового класса и нового общественно-психологического типа, выдвига­емого ходом вещей, силою общественной эволюции. В этом ходе вещей, в этой эволюции, победителями оказываются не Разуваевы и Колупаевы, призрак которых казался нам столь зловещим, а Лопахины, пришествие которых отнюдь не озна­чает, что настал конец высшей культуры, созданной дворян­ством: Лопахины явятся ее наследниками и продолжателями. Ручательством этого служит их энергия, ум, понимание хода вещей, жажда образования и тоска по лучшей жизни, которая не будет так «нескладна и несчастлива», как теперешняя.

Лопахина так и тянет к интеллигенции (Трофимову он про­щает все его резкости и, подсмеиваясь над ним, в сущности, сочувствует его «проповеди»), — его тянет к книге, и недалеко то время, когда такие, как он, войдут в состав нашей интелли­генции и, следует думать, образуют далеко не худшую часть ее. Быть может даже эта часть интеллигенции будет наиболее деятельною и приспособленною к общественной работе, к оче­редной культурной деятельности и борьбе, направленной к упорядочению и ускорению хода вещей у нас.

5

Филиппики Трофимова дорисовывают картину «хода ве­щей» и приподымают завесу будущего. В речах «вечного сту­дента» звучит призыв к труду и к «новой жизни». Пусть нет в его монологах ясной постановки современного вопроса и не видать отчетливой, выработанной «программы». Дело не в «программе», а в стремлении, в искании, в порыве и еще в од­ном: в нравственных мотивах, в этике. У нас в России различ­ные направления и «программы» характеризуются особыми моральными понятиями и стремлениями, и сплошь и рядом бывает так, что недочеты «программы» искупаются ясностью и определенностью нравственного сознания. Пионер будущего выступает у нас прежде всего и яснее всего как моралист. Та­ков и Трофимов; он больше моралист, чем «деятель». Сличая то, что он говорит и проповедует, с «ходом вещей» у нас за последнее время, можно, конечно, сказать, что этот образ не­достаточно ярок и характерен, а его речи не договорены до конца, расплывчаты, неясны. Но —

Есть речи, — значенье Темно иль ничтожно. Но им без волненья Внимать невозможно. ¹⁵

Рядом с Аней, которая сперва колеблется между привя­занностью к старому и призывом к новой жизни, а потом решительно и весело идет на этот призыв, фигура «вечного студента» и «облезлого барина», с его неясною программою, приподнятым тоном речей и молодой самонадеянностью, — в своем роде типична и характерна как симптом, как черта эпо­хи переходной, нетерпеливой и торопливой, когда уже выри­совываются контуры грядущего, подернутые дымкою туман­ных чаяний, невыясненных идей, предчувствий.