А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Отсутствие определенного мировоззрения, особенно обще­ственной тенденции, у крупного художника может казаться неестественным — даже недопустимым только для русской, обо­стренно тенденциозной критики. Не разбирая вопроса по суще­ству за неимением места, можно ограничиться несколькими примерами. Нельзя уловить определенного мировоззрения: в ан­глийской литературе — Шекспир, Вальтер Скотт; во Фран­ции — Бальзак; в русской — Тургенев (кроме последнего перио­да), Гончаров.

Число же крупных писателей, не имевших общественной тен­денции, громадно. Оно значительно меньше в нашей литературе по общим условиям русской жизни, но и здесь можно указать Гончарова, Алексея Толстого.

Кроме указанных примеров, ограничусь следующим замеча­нием: писатель любой силы таланта и гения может не иметь ни мировоззрения, ни общественной тенденции, — предметом своим имея изображение психологических типов (Шекспир).

Частичные совпадения Чехова со своими героями на почве указанной двойственности их переживаний — означают столь же двойственные вспышки и в самом авторе — пессимистиче­ские и оптимистические. И, может быть, возможно, хроноло­гически взяв произведения Чехова, биографически обосновать преобладание то пессимизма, то оптимизма. Но вне этих внут­ренних колебаний — естественно, очевидно, что у интеллигента 80-х годов было больше оснований страдать «неэквивалентнос­тью» пессимистических, а не оптимистических настроений; и, кроме того, в пределах этого преобладания еще естественнее было болезненной натуре автора совпадать с пессимистически­ми настроениями своих героев, получая неизъяснимое наслаж­дение от промедления на родимой глубине им же созданной жизни.

Вот этот-то момент, сплетенный с общим неоформленным ощущением отрицательности средней психики, и составляет на деле то, что называют пессимизмом, принципиально пессимис­тическим мировоззрением Чехова[81].

Совпадая с оптимистическими переживаниями своих героев, Чехов переживает, главным образом, эстетически окрашенные моменты. Это, во-первых, потому, что существует, как выше го­ворилось, органическая связь между характерами его героев и эстетичностью их мечтаний («изящная, светлая, прекрасная жизнь»); во-вторых, естественно совпадать с такими эстетиче­ски-оптимистическими вспышками Чехову — как полусозна­тельному художнику и как тонкой и болезненно-пассивной натуре: такой натуре эстетическое созерцание и предвкушение общих далей такого созерцания дает глубочайшее удовлетворе­ние как момент добровольной и наиболее законной пассивности личности.

Указанное только что и соответствует на деле тому сознатель­ному идеалу красоты, который видят в произведениях Чехова иногда критики (см.: Правда. 1905. Июль), как некоторый сур­рогат не имеющегося у него истового, вперед глядящего, знаю­щего и любящего борьбу социального стремления.

Соединив и приняв все сказанное по вопросу о принципи­альности Чехова вообще, — можно отметить и очень неулови­мое и тонкое в индивидуальности его произведений: прерывис­тое, неуловимо данное присутствие личности автора в этих произведениях. Для такого результата сливается действие основ­ной объективности Чехова, неполной сознательности и сродства изображаемому, и затем самого факта изображения родовой стихии души, ее повторных моментов, а не ее индивидуальных переживаний и положений.

В произведениях Чехова несомненно дана основная объектив­ность. Но она нарушается прерывисто, случайно, но довольно сильно: причина этого — некоторое сродство автора изображае­мому типу, соединенное с неполной сознательностью. Это при­сутствие порою где-то личности самого автора бесспорно чув­ствуется в произведениях Чехова наряду с основной их

примиряюще вкрапливает в нее свою неудачную индивидуаль­ность: общая, конструктивная жизнь вовсе не снимается ссылкой на альтернативность судеб индивида или уже осуществленным не­счастьем, а именно утверждается в виду ее как верховная катего­рия. Чеховский герой вовсе не не выносит мысли об альтернатив­ной судьбе личности: он принимает ее как факт и хочет только переместить себя в удачную половину ее.

Эта противоположность подтверждается тем, что тихая печаль чеховских героев не имеет ничего общего с надрывающей тоской «подпольного» человека.

объективностью. И критики ловят эту личность автора и час­тичные, неправильные, — разные тенденции приписывают Чехо­ву. На самом же деле мы имеем лишь quasi-тенденциозность как специфический результат сродства изображаемому и не­полной сознательности.