А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Отмеченная только что «тишина» чеховского реализма и вы­шеуказанное неуловимое странствование Чехова в глубине своих произведений — приближают на два крупных шага мой «сухой» психологический анализ Чехова к тому телесному и живому проникновению в литературные и вообще художественные про­изведения, которого ждет большинство от критиков. Оно, безус­ловно, предпочитает, приученное самими же критиками, объек­тивной (или, по крайней мере, членораздельной) критике искреннее, красивое бормотание, которое заключает дифферен­цированные эмоции критика и его лирическое, пресыщенное со­впадение с тенденцией разбираемого автора.

Дополняя в законных размерах телесность и художествен­ность критики, нужно сказать еще о природе в произведениях Чехова и о его языке.

Природа Чехова вполне гармонирует с его психологизмом: русская природа мягка, тиха, уныла, словом, — всякий знает, что такое русская природа. И затем, как всякая природа, она смутно-эстетически окрыляет душу, что также органически связано с психологизмом Чехова: природа важна для героев

ные целые даны перед лицом читателя. Все это соединяет­ся, чтобы придать и помимо основной психологической правды огромную «правдоподобность» вещам Чехова, чувство которой охватывает читателя в лучших из них, даже если он, заметив, будет сосредоточиваться на некоторой схематичности главных персонажей, основном недостатке чеховского реализма.

Чехов — поэт родовой души, самой ее стихии, с ее непре­кращающейся зыбью, и сразу — поэт природы. На мгновение, поневоле погружаясь в пыльные углы жизни как неизбежное средство, — он из них уходит с индивидуальным, законным на­слаждением и уводит наше углубленное, встревоженное сознание в природу родины, печальную, как она, и прекрасную, как вся­кая природа. В залитые розовым закатом поля, размеченные лё­том редких птиц, — с «мохнатыми соснами» и тихими реками. Его бедные герои незаменимо отдыхают там.

В сочетании новой психологической правды с отсутствием воспеваемой жизненной громады — тишиной чеховского реа­лизма, с неуловимостью пессимистической личности автора, его языка и с входящей сюда отрадно тихой русской приро­дой — в этом сочетании и заключается влекущая тонкий вкус и озадачивающая простое понимание индивидуальность Чехо­ва, поистине незаменимая. Антона Чехова, который часто про­ходил в наших мыслях — в виде ли живого человека без лица, сосредоточившего в себе глубоко родное, — полузнакомого портретного блика; в форме ли его строк о жизни, и строк жиз­ни о нем; среди искр восхищения и какой-то намеченной зада­чи для понимания. Словом, — в тех формах, которые сохраня­ют для одного человека другого, если он не видал его во плоти, но знает — достойного общей памяти и сложного интереса.

Д. С. МЕРЕЖКОВСКИЙ Чехов и Горький

I

Если бы теперь, когда для России наступает страшный суд истории, русская интеллигенция пожелала узнать, с чем она пойдет на этот суд, то могла бы сделать это лучше всего по про­изведениям Чехова и Горького.

Как бы мы ни судили о сравнительной величине обоих пи­сателей, несомненно одно: они заслонили от нас двух послед­них великанов русской литературы — Л. Толстого и Достоев­ского. Ибо нечего греха таить: великаны эти оказались нам не по плечу.

Чехов и Горький русской интеллигенции как раз по плечу. Они ее духовные вожди и учители, «властители дум» совре­менного поколения русской интеллигенции.

По Л. Толстому и Достоевскому можно судить не столько о современной действительности, сколько о более или менее да­леких возможностях русского духа, не о том, что есть, а о том, что будет и, может быть, еще не скоро будет в России. По Че­хову и Горькому можно судить о том, что сейчас есть или сей­час будет. Л. Толстой и Достоевский — выразители глубочай­шей народной стихии и высочайшего культурного сознания России. Чехов и Горький — выразители не столько народной, сколько сословной, не столько культурной, сколько интелли­гентной середины русского среднего сословия, самого много­численного и деятельного, которому в настоящее время пред­стоит «делать историю» и за то, что будет сделано, дать ответ на страшном суде истории.