А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Горький заслужил свою славу: он открыл новые, неведомые страны, новый материк духовного мира: он первый и един­ственный, по всей вероятности, неповторимый в своей области. При входе в ту «страну тьмы и тени смертной», которая назы­вается босячеством, навсегда останется начертанным имя Горь­кого.

Чехов — законный наследник великой русской литературы. Если он получил не все наследство, а только часть, то в этой части сумел отделить золото от посторонних примесей, и ве­лик или мал оставшийся слиток, но золото в нем такой чисто­ты, как ни у одного из прежних, быть может, более великих писателей, кроме Пушкина.

Отличительное свойство русской поэзии — простоту, есте­ственность, отсутствие всякого условного пафоса и напряже­ния, то, что Гоголь называл «беспорывностью русской приро­ды», Чехов довел до последних возможных пределов, так что идти дальше некуда. Тут последний великий художник рус­ского слова сходится с первым, конец русской литературы — с началом, Чехов — с Пушкиным.

Чехов проще Тургенева, который жертвует иногда просто­той красоте или красивости; проще Достоевского, который должен пройти последнюю сложность, чтобы достигнуть пос­ледней простоты; проще Л. Толстого, который иногда слиш­ком старается быть простым.

Простота Чехова такова, что от нее порою становится жут­ко: кажется, еще шаг по этому пути — и конец искусству, ко­нец самой жизни; простота будет пустота — небытие; так про­сто, что как будто и нет ничего, и надо пристально вглядываться, чтобы увидеть в этом почти ничего — все.

Чехов никогда не возвышает голоса. Ни одного лишнего, громкого слова. Он говорит о самом святом и страшном так же просто, как о самом обыкновенном, житейском; о любви и о смерти — так же спокойно, как о лучшем способе «закусывать рюмку водки соленым рыжиком»⁴. Он всегда спокоен или ка­жется спокойным. Чем внутри взволнованнее, тем снаружи спокойнее; чем сильнее чувство, тем тише слова. Бесконечная сдержанность, бесконечная стыдливость — та «возвышенная стыдливость страдания», которую Тютчев заметил в русской природе:

Ущерб, изнеможенье и во всем Та кроткая улыбка увяданья, Что в существе разумном мы зовем Возвышенной стыдливостью страданья⁵.

Говоря однажды о том, как следует описывать природу, Че­хов заметил:

«Недавно я прочел одно гимназическое сочинение на тему "описание моря". Сочинение состояло из трех слов: "Море было большое". По-моему, превосходно!» ⁶

Все описания природы у Чехова напоминают это сочинение из трех слов. Чтобы после всего, что говорилось о море, вспом­нить самое первое и главное впечатление — простое величие, надо быть дикарем, ребенком или гениальным художником. Глядя на природу, Чехов никогда не забывает, что «море было большое».

Люди не видят главного в себе и в других, потому что оно слишком пригляделось, стало слишком привычным для глаза. Глаз Чехова устроен так, что он всегда и во всем видит это не­видимое обыкновенное и вместе с тем видит эту необычайность обыкновенного.

Уменье возвращаться от последней сложности к первой про­стоте ощущения, к его исходной точке, к самому простому, верному и главному в нем — вот особенность чеховской, пуш­кинской и вообще русской всеупрощающей эстетики.

От Гомера до декадентов сколько потрачено великолепных сравнений для описания грозы. Вот как ее описывает Чехов.

«Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькну­ла бледная фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо провор­чало глухо» ⁷.

Казалось бы, что может быть унизительнее для молнии сравнения с чиркающей спичкой, и для грома — с хождением босиком по железной крыше? А между тем высокое здесь не только не унижается низким, а еще более возвышается: вели­кое не умаляется малым, а еще более возвеличивается.

И так всегда; чем поэтичнее природа, тем прозаичнее срав­нения, которыми он ее описывает. Но в глубине прозы оказы­вается глубина поэзии.

«Вечерняя степь прячется, как жиденята под одеялом»⁸. Луна кажется «провинциальною»⁹; звезды похожи на «но­венькие пятиалтынные» ¹⁰; береза — на «молоденькую строй­ную барышню» ¹¹; облако — на «ножницы» ¹². В тишине июль­ского вечера одинокая птица поет, повторяя все одни и те же две-три ноты, как будто спрашивает: «Ты Никитку видел? — и тотчас сама себе отвечает. —Видел, видел, видел!» ¹³ Это про­стое звукоподражание сразу переносит в родную, милую, как детская спаленка, теплую, точно комнатную, уютность летне­го вечера в русской деревне.

Природа приближается к человеку, как будто вовлекается в быт человека, становится простою, обыкновенною, но, как все­гда у Чехова, чем проще, тем таинственнее, чем обыкновеннее, тем необычайнее.