А.П.Чехов: Pro et contra полностью

И недаром вовлекает он природу в быт: именно здесь, в быте — главная сила его как художника. Он — великий, мо­жет быть, даже в русской литературе величайший бытописа- тель¹⁴. Если бы современная Россия исчезла с лица земли, то по произведениям Чехова можно было бы восстановить карти­ну русского быта в конце XIX века в мельчайших подробнос­тях.

Тут, впрочем, не только сила, но и слабость его. Он знает со­временный русский быт, как никто: но, кроме этого быта, ни­чего не знает и не хочет знать. Он в высшей степени национа­лен, но не всемирен; в высшей степени современен, но не историчен. Чеховский быт — одно настоящее, без прошлого и будущего, одно неподвижно застывшее мгновение, мертвая точка русской современности, безо всякой связи со всемирною историей и всемирною культурою. Ни веков, ни народов — как будто в вечности есть только конец XIX века и в мире есть только Россия. Бесконечно зоркий и чуткий ко всему русско­му, современному, он почти слеп и глух к чужому, прошлому. Он увидел Россию яснее, чем кто-либо, но проглядел Европу, проглядел мир.

У чеховских героев нет жизни, а есть только быт — быт без событий или с одним событием — смертью, концом быта, кон­цом бытия. Быт и смерть — вот два неподвижные полюса че­ховского мира.

Снаружи этот быт кажется живым и крепким, но он весь мертв и гнил внутри: довольно одного толчка, чтобы он разле­телся пылью, как те истлевшие ткани, которые находятся в гробах. Снаружи он кажется радужно-ярким и пестрым, но это — зловещая радуга стоячих вод и старых стекол, годных только на слом. И весь этот гнилой, от гнилости хрупкий быт висит в пустоте над страшною пропастью на одной ниточке: вот-вот порвется эта ниточка — и все провалится в пропасть, разобьется вдребезги. Как будто современная бытовая Россия перед своим концом — начало этого конца мы теперь уже ви­дим — захотела в Чехове оглянуться на себя в последний раз. Весь улей нового, a для нас уже старого, даже дряхлого, после- реформенного русского быта еще цел, со всеми своими перего­родками, ячейками, сотами: но мед в этих сотах превратился в полынь, сладость жизни — в горечь смерти, веселость быта — в скуку небытия. Как из старых, давно не отпиравшихся шка­фов — удушливой затхлостью, так из чеховского быта веет скукою.

Иногда тяжелобольной, лежа в постели, рассматривает дол­го и пристально, как будто с любопытством, опостылевший до тошноты узор обоев на стене и видит в этом узоре такие под­робности, каких ни за что не увидит здоровый: такова чет­кость быта у Чехова; в ней — тошнота и скука бреда. «Скучно, скучно», — тихо стонет больной, и страшнее буйного отчаяния эта тихая скука.

Скука, уныние — вот главная и, в сущности, единственная страсть всех чеховских героев, именно страсть, потому что уныние, по глубокому наблюдению христианских подвижни­ков, — тоже «страсть», и притом одна из самых жадных стра­стей. Как пьют вино запоем, так чеховские герои запоем ску­чают.

Почтальон, трясущийся на перекладных, врач уездной больницы, сын министра и революционер, который хочет убить этого министра, недоучившийся гимназист-подросток, который ни с того ни с сего пускает себе пулю в лоб, старый профессор, бродяга-ссыльный в Сибири, провинциальная акт- риса¹⁵ — добрые и злые, умные и глупые, счастливые и несча­стные — все состояния, все сословия, все возрасты предаются этой страсти уныния. В больших городах и захолустных горо­дишках, и в деревнях, и на одиноких полустанках, и в разо­рившихся дворянских гнездах, и на фабриках, и в великосвет­ских гостиных, и в монастырях, и в домах терпимости, и в кабинетах ученых — везде уныние. Какая-то метафизическая скука, чувство беспредельной пустоты, ненужности, ничтож­ности всего. «Русский человек не любит жить» ¹⁶, — вот изу­мительное открытие Чехова. Кажется, не только русский че­ловек, но и русская природа не любит жить.

«Утро было нехорошее, пасмурное. Кто-то за березами иг­рал на самоделковой пастушеской свирели. Игрок брал не больше пяти-шести нот, лениво тянул их, не стараясь связать их в мотив, но тем не менее в его писке слышалось что-то суро­вое, и чрезвычайно тоскливое» ¹⁷. Играл старый пастух Лука Бедный. «Все к одному клонится, — говорит Лука, — добра не жди. Все к худу, надо думать, к гибели. Пришла пора Божь­ему миру погибать. И солнце, и небо, и леса, и реки, и тва­ри — все ведь это сотворено, приспособлено, друг к дружке прилажено. И всему этому пропадать надо! Жалко. И, Боже, как жалко!» «Чувствовалась близость того несчастного, ничем не предотвратимого времени, когда поля становятся темны, земля грязна и холодна, когда плакучая ива кажется еще пе­чальнее и по стволу ее ползут слезы, и лишь одни журавли уходят от общей беды, да и те, боясь оскорбить унылую приро­ду выражением своего счастия, оглашают поднебесье груст­ной, тоскливой песней. Замирали звуки свирели. Самая высо­кая нотка пронеслась протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего человека. оборвалась, — и свирель смолк­ла».