– Надо мной не проводили опыты, лишь брали у меня кровь и иногда измеряли температуру или давали какие-то таблетки, – привычно нахмурившись, продолжал Хэмфри слегка дрожащим голосом. – А сегодня, как видишь, наконец-то разрешили мне с тобой посидеть. И я захотел почитать тебе книгу, которую ты мне подарила, когда спасла меня во время взрыва в книжном магазине. Я никогда не забуду твоей храбрости, Делора.
Поддержать – вот что пытался сделать Хэмфри. Он пытался выразить благодарность за спасение и показать, насколько я ему оказалась важна и дорога, хотел, чтобы я поняла, что только благодаря мне он сидел тут живой. И как бы я порой его ни любила, как младшего брата, как бы порой мне ни хотелось восхищаться его умом или нашими близкими взаимоотношениями, я всё же постоянно испытывала вину, будто только из-за меня Джозеф так мало разговаривал со своим братом и так плохо его знал. И хорошо ли это или плохо, но меня до сих пор волновало это, что бы Джозеф ни рассказал мне, что бы со мной он ни сделал в прошлом.
Тело пробила сильная дрожь, перед глазами всё поплыло, желудок жаждал выплеснуть всю ложь и желчь, но на самом деле он оказался слишком пуст. Забавно, но меня тошнило от своих же когда-то сказанных слов: сейчас это мне казалось как никогда ванильным и фальшивым, как бы в тот момент, когда я это говорила, ни верила в это. Мне тяжело это признавать, но я действительно разочаровалась в Джозефе, но не из-за того, что он убивал людей или был рождён от отца-убийцы. Я разочаровалась в том, что он сделал именно со мной: стёр память, эгоистично желая меня вернуть. Стёр память, а затем рассказал лживую историю про кому. Стёр память и воспользовался моим доверием, чтобы построить столь хрупкие отношения. Стёр память, когда у меня и так были проблемы с ней.
Подло. Грязно. Эгоистично.
Да, возможно, Джозеф и стал добрее и «преодолел многие преграды, чтобы стать лучше», и я действительно ценила это в нём, но это совершенно не значило, что со мной можно было так гадко поступать. Я – не любимая вещь, которую так хотелось вернуть обратно. Я – не машина, которой можно было стереть память. Я – не христианский крестик, который всегда нужно носить на шее. Я – живой человек, а не решето из кровавой массы и костей. Но моя эмоциональная стабильность полетела к чертям – я выворачивалась наизнанку мёртвыми цветами с примесью тошнотворной ванили и протухшей романтики. Сердце отбивало безумные танцы, рёбра трескались, как надежды, разум раскололся, как скорлупа. Я танцевала на своих костях, как черви танцевали в трупе, но они полны пищи, а я – пуста.
Пуста, пуста, пуста.
– Спасибо, – прошептала я, повернув голову в сторону собеседника. – А Джозеф…
Он посмотрел на меня таким испуганным взглядом, полным пепла любви, что я невольно замолчала, боясь того, что скажет Хэмфри.
– Он… он перестал обо мне заботиться. И… о себе тоже. Я крайне редко видел его за последние две недели, он постоянно запирался у себя в комнате, когда мы ещё жили в квартире, а сейчас он тоже всё время сидит где-то в углу в далёкой комнате, как можно дальше от общества. Я не… не понимаю, что с ним происходит, но я ужасно о нём волнуюсь. Когда я пытался с ним поговорить, он мне ничего не отвечал, а иногда просто вставал и уходил в другое место, чтобы вновь побыть одному. Я… я так виню себя в том, что не слушался его и не ценил его помощь и заботу… Мне так страшно, я так хочу увидеть Олин и маму, и так хочется перед всеми ними извиниться…
