– Я всё понимаю, – резко прервала я его. – Я знаю, что ты любишь меня. И я тебя тоже люблю, Джозеф. До сих пор люблю тебя после того, что ты сделал. Я продала сердце – всё, без остатка. Такое яркое, пылающее, готовое облететь всё небо и каждое его облако. Сердце, что воодушевленно пело, и могло укоротить стихию. Оно словно кладезь всех лучших эмоций и самых волнующих моментов. Сердце, что радовалось от любви улыбкой ребёнка, цвело как весенний нарцисс. Оно там, далеко, уже даже не в руках, а где-то на дне старой и грязной сумки, которую еще не выкинули, а лишь лежит в бардачке и жалко тухнет под вонь несвежего воздуха. А затем вновь в вновь слышит твой голос и трещит, всё трещит и трещит. А я здесь, с опустевшим телом, осталась ни с чем. Продала своё сердце за чувство, как ты продал меня за спасение близких. А что сделал ты? Что ты сделал для меня? Как-то раз мы уже разговаривали об этом, и ты мне сам признался, что мало что для меня сделал. И я не виню тебя в этом – любви и доверия от тебя уже было для меня достаточно. Но помнишь, что ты тогда сказал о любви? «Она помогает совершать добрые поступки, держаться на плаву, помогать людям». А ты? Ты совершил плохой поступок, сговорившись с моим отцом, продырявил мой плот, бросил тонуть и не протянул руку помощи. Теперь любовь причиняет нам боль.
Джозеф, казалось, был готов упасть на колени – таким разбитым он выглядел. Мне не хотелось причинять ему ещё большую боль своими словами, ведь я прекрасно знала, что он винил себя за предательство, но я ничего не могла с собой поделать – режущие друг другу глотки эмоции не давали мне спокойно захлебнуться в собственной крови и молчать. Слишком много слов оказалось на сердце, слишком много груза и тяжести – не оказалось больше сил терпеть, не оказалось больше места для могил своих мыслей и чувств.
И открыться – единственный способ хотя бы ненадолго спастись.
От самой себя.
– Я… как всё исправить? – в панике прошептал Джозеф, глядя на меня влажными глазам и бессознательно вертя деревянный крестик, висящий на груди. – Я-я не хочу… не хочу тебя терять, я не хочу, чтобы ты держала на меня злость и обиду, потому что я сам прекрасно понимаю, как гадко поступил. Я так испугался за тебя, когда ты полностью воспламенилась! Я-я думал… думал, что ты не выживешь после этого.
– Вчера ты вёл себя как совершенно другой человек, Джозеф, – жёстко говорила я. – Ты вёл себя так, словно тебе было совершенно наплевать на меня, и спокойно разговаривал с Динхом. А затем ты ударил меня, Джозеф. Никогда ты никого не бил, никогда. Даже не пытался выбраться, когда Динх и его компания схватил тебя с Филис, хотя сейчас я понимаю, что уже тогда ты был с моим отцом заодно. Может, Элрой прав – я совершенно не знаю тебя.
В этот момент Джозеф вдруг резко побледнел, а затем стал весь каким-то острым: брови сошлись на переносице, черты лица обострились, чётко оказались видны скулы, глаза сузились и потемнели, точно океан перед штормом.
– Элрой? Снова твой Элрой?
– Почему это мой? – скрыв недоумение, нахмурилась я.
– Ты ничего не понимаешь! – парень вдруг схватился за голову и упал на пол, прислонившись спиной к стенке. – Ему нельзя доверять, нельзя! Особенно
– Почему? – всё сильнее не понимала я. – Откуда ты вообще столько всего о нём знаешь?
