А печаль холод греет полностью

– Да, я молодец! – самовлюблённо похвастался Адлер. – Мне ничего не стоило «кормить» свои эмоции, чтобы стать как можно сильнее, пока ты там ломалась от своих проблем. Думаешь, почему мы раньше не стали тебя выгонять из Руководства? Ты бы всё равно рано или поздно вернулась бы и даже, возможно, решила бы отомстить, но никому из нас это было не нужно. Поэтому пришлось ждать удачного случая, когда удары судьбы начнут тебя ослаблять, а в мыслях всё чаще и чаще станет появляться идея о том, чтобы кто-то другой занял твоё место. Мы терпеливо ждали, пока ты страдала от смерти матери, сложных отношений с Филис, лжи и предательства Джозефа, правды Аривера и гибели Хэмфри. Мы ждали, когда ты дойдёшь до такого состояния, чтобы последним штрихом тебя доломать – это рассказать правду о всех нас. Ты ведь так хотела её узнать! И неважно, какой ценой, ведь дело даже не в сохранении собственной жизни, а в своих моральных силах. А у тебя их больше не осталось. Я прав?

– Конечно, прав, – победно вскинула подбородок Донна. – Мы сломали её как куклу. Осталось лишь выбросить.

И как самая настоящая сломанная кукла я не стала сопротивляться, когда меня кинули в чёрное озеро на съедение собственных эмоций, потому что я оказалась никому не нужна.

Даже самой себе.

XXVI: А отчаяние поможет двигаться дальше

Отчаяние – удивительный ключ к могуществу, даже не ключ, а отмычка, способная открыть почти любой замок… И обычно это единственный ключ, доступный человеку.

Макс Фрай

– Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего новопреставленного Хэмфри Филдинга, и прости ему вся согрешения его вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное…

Уже за полночь. Грузные, холодные капли стекали с лица, а большая икона, стоящая в углу комнаты, лишь равнодушно смотрела в ответ. Опьяняющий туман заполнил всё голове. Странная мысль, но ведь могло быть и так, что ничто – это тоже материя? Ведь когда заполняло грудную клетку опустошение, чем-то же оно заполняло? Казалось бы, такого не могло быть, но пустота словно выжигала лёгкие, кровь растекалась жгучим раскалённым металлом по венам, каждая частичка тела становилась свинцовой, а каждая крупица сознания – чужеродной, ведь ничто разбивало на сотни и тысячи кусочков тебя же самого.

Пустота – это очень большое и отягощающее чувство. Оно шлейфом протаскивало за собой сотни воспоминаний и, казалось бы, уже давно забытых эмоций. Ничего порождало раздумья и заставляло многое пережить заново, оставляя силы лишь на сдавленный крик.

Так хотелось кричать.

На судьбу, на болезнь, на лабораторию, на прошлое.

Но в особенности хотелось кричать на себя.

– …отпущаяй грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, возставляя его во святое второе пришествие Твоё…

Молитва – как камни, брошенные на голову. Молитва не могла вернуть Хэмфри. Молитва не могла сломать ту руку, что держала пистолет. Молитва не могла остановить того психопата, что убил собственного брата. Молитва не могла выдернуть всю нервную систему, чтобы не чувствовать даже пустоты.

Молитва ничего не могла. И тем более заглушить треск воспоминаний.

Перестрелка. Тьма. Боль. Отрицание. Разочарование. Ненависть.

Очень часто боль другим людям причиняли те, у кого у самого изранены сердце и душа. И не с кем поговорить, некому сказать, потому что Джозеф с самого детства оказался изолирован от всех: от матери, маленькой сестры и будущего брата. А тогда боль завоёвывала его целиком, всецело овладевала им – он падал на колени и всем своим существом чувствовал неспособность помочь.