А печаль холод греет полностью

На улице мамы не оказалось. Да и в окне ничего не было видно: она плотно закрыла шторы. Чувство тревоги не отпускало, пока я шла по скрипучему снегу и ёжилась от холода в не застёгнутое пальто, накинутое на мою любимую бежевую куртку. Слишком рано встав сегодня, я решила провести в холодной воде почти час. И настолько замёрзла, что даже спустя два часа не отогрелась. Перестаралась? Лучше так, чем совсем никак не бороться.

Хотя был ещё один вариант… у Ричи.

– …Именно взять и осознать – вот, ты существуешь. Ты есть. Ты. Есть. Разве так сложно понять? Оказывается, да. Очень сложно. Или опять это дело только во мне, что я всё усложняю? Может, никто никогда и не сомневался в существовании реальности, может, никто и никогда не сомневался в собственном существовании. Откуда мне знать, что не одна я страдала вот этим, чему даже названия нет? Или есть. Я не знаю… порой мне кажется, что я ничего не знаю. Абсолютно ничего. Отчаяние? Скорее всего. Смириться? Видимо, придётся…

– Я с тобой согласен, – первое, что выдал мне Мэйтланд, когда я отключилась от прямого эфира в Instagram, а на дисплее телефона тут же появился знак вызова. – Может, не со всеми словами, но с последними точно. Мне тоже порой кажется, что я ничего не знаю. И о себе, и о людях, и о мире, и даже о тебе. Как знать, а вдруг всё это ложное, а воспоминания фальшивые, подставные? – тут он усмехнулся. – Бредовая идея, конечно, но никто не знает правду, даже самые гениальные учёные. Так что я хочу заверить тебя, что ты такая не одна.

– Таким образом ты лишаешь меня индивидуальности, – я заставила свой голос звучать более весело, тогда как моё настроение – словно битое стекло, потопленное во тьме.

– Прости, не знал, – рассмеялся Мэйт, распознав мою неудачную шутку. – А на самом деле… почему ты вдруг сегодня задумалась над этим?

– Я снова переживаю насчёт Джозефа, – не изменяя своей привычке ничего не скрывать от друга, вздохнула я. – И насчёт мамы тоже… я не понимаю, что с ними происходит, не понимаю, что происходит со мной. Но они вдвоём вчера словно сговорились: сказали, чтобы я больше не ходила на драки, а мама…

Я не смогла договорить, ком встал в горле, боль – где-то в лёгких. Перед глазами до сих пор стояли ожоги матери – такие яркие, явные, опасные. Но от чего? Не хотелось верить в общественные слухи, иначе… «Я почти прожила свою жизнь и имею право…» – слова родного человека выжигали на мне клеймо ужаса. Как же мне было страшно за маму.

Не хотелось после отца терять и её…

– Знаешь, мне кажется, тебе стоит быть более открытой с Джозефом, – осторожно заметил Мэйт, тщательно подбирая слова, но при этом говоря так непринуждённо и добродушно, что хотелось ему тут же поверить. И я верила. – Вы уже в отношениях как год, а до этого ещё дружили несколько лет, но при этом, мне кажется, вы не слишком открыты друг другу. Джозеф так же закрыт в себе, как и ты. Да, вы многое знаете друг о друге, но в то же время так же много и не знаете. Может, именно от этого ваша любовь «увядает», как ты рассказывала?

– Я согласна с тобой, я полностью это понимаю, но у меня проблемы с памятью, ты же знаешь, – устало покачала я головой, закусив губу и чувствуя холодный металл пирсинга на носу. – А вдруг я ему уже что-то сообщила из своей личной жизни, но просто этого не помню? Или Джозеф мне что-то сказал о себе? Он-то думает, что мы уже разобрались над той или иной проблемой, касающейся нас самих, но я-то могу этого просто не помнить. А я… не хочу повторять то, что мы и так, возможно, уже прошли. Вдруг это ранит нас обоих?

– Да, как-то я об этом не подумал, – раздался виноватый вздох в трубке. – Теперь я понимаю, почему ты всё скрываешь в себе.

– Наверное, ты единственный, кто вообще может хоть как-то понять меня, – хмыкнула я.

– У каждого человека должен быть тот, кто может понять его, – как всегда весело поддержал меня друг, и я не смогла сдержать искренней улыбки.