Каждое утро все, чем мы были прежде, превращается в тонкую ниточку памяти. И любой император, любой папа, любой грозный владыка, если разобраться, есть просто вытаращенный на мир глаз, подвешенный на этой ниточке… Что же тогда бессмертие, как не долгая память о содеянном? Может, праведнику она и в радость, а людям нашего склада такого лучше избегать.
С телесной точки зрения бессмертие казалось вполне достижимым через своевременную смену масок – но излечить этим лекарством томление своего духа я не мог.
Обязанности веронского властителя и связанный с их отправлением ежедневный разврат делали меня мрачным и пустым. Я отдыхал душой только в Приюте Согрешивших и Кающихся, обучая молодежь алхимии.
Юношество – это как бы мы сами, ещё не погрузившиеся в смерть. Конечно, все существа, имеющие тело, бредут в её хладные воды – но одни стоят в них по щиколотку, другие по колено, третьи по горло. И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.
Любой властитель, однако, знает – стоящие в смерти по щиколотку часто умирают раньше тех, кто вроде бы ушел в неё по плечи… Подобное примиряет с человеческим уделом, поэтому пожилые князья любят посылать в бой юных героев.
Быстрые и цепкие умы. Блестящие глаза, смешные вопросы, грубые непристойности, от которых покатывалась вся аудитория… В молодом веселом обществе я оживал и начинал шутить. Иногда я даже играл своим ученикам на лютне – ту самую мелодию из моего детства.
Мне хотелось передать молодым алхимикам что-то полезное, какую-то хорошую и надежную житейскую мудрость на все времена, но я сразу вспоминал о дате очередной трансмутации, и настроение портилось. Приходилось признать – и тут в моей жизни тупик.
В общем, ни бессмертия, ни вечной юности, ни богатства, ни власти над другими я не хотел – хотя бы потому, что эти радости (пусть даже фальшивое их отражение) были доступны мне и так. Менять на них душу не стоило.
Следовало поговорить с духом-покровителем – он мог дать мудрый совет. Но я медлил, полагая, что в таком важном деле надо до последней возможности полагаться на своё сердце.
Беда в том, что оно молчало.
За время раздумий со мной случилось несколько припадков падучей – и каждый раз я успевал прожить целую небольшую жизнь.
Крутя педали на морозном воздухе Чистилища, я вглядывался в собственную душу и приобретал странный опыт, не похожий ни на что земное… Полностью вспомнить загробную мудрость после пробуждения я не мог. Дух мой, однако, делался от этих упражнений спокойным и бесстрастным.
Последний из моих припадков оказался самым чудесным. В Вероне он был коротким – слуги почти сразу привели меня в чувство. В Чистилище же прошло целых три дня. Два я крутил педали на морозе. На третий день бородатый муж принес мне новую книгу и сказал, что теперь я готов узреть окончательную мудрость.
Я прочел этот кодекс в обычном месте под лампой, где божественное слово почему-то особенно отзывалось в сердце – и запомнил его гораздо лучше. Возможно, оттого, что он оказался совсем коротким. Смысл его был неожиданным, но доступным повседневному рассудку. Мне удалось восстановить по памяти почти все, кроме нескольких темных слов и странных имен.
Вот что я вынес из Чистилища.
