Вместе с домом герцога я унаследовал его падучую. Припадки случались со мной, когда я носил его маску. Они были частыми, поскольку я проводил в ней почти все время (за исключением визитов в Приют Согрешивших и Кающихся, где я учил в своем настоящем облике). Если я надевал вторую маску поверх личины Эскала, припадок случался все равно.
Но мне было не до конца понятно, страдаю ли я теперь падучей на самом деле, или это просто воздействие маски. Болезнь эта не имеет особых симптомов и проявляет себя лишь во время припадка.
Маска Ромуальдо помогла это выяснить. Она тоже была связана с недугом – обычным для молодого повесы
Это меня не удивляло, потому что при перемене личины менялось и все моё телесное естество. Ромуальдо имел значительно большую любовную снасть чем та, что была у Эскала, поэтому мне казалось естественным пользоваться для подобных утех его обличьем, тем более что перенестись во Флоренцию было секундным делом.
Однако болезнь Ромуальдо развивалась, и скоро из-за острого жжения мне стало трудно использовать его личину для телесных радостей – несмотря на всю его пригожесть и молодость. Это лишний раз показывало, как зыбко все мирское.
В маске Эскала было, конечно, известное удобство. Мне не приходилось искать юных красоток – они приходили сами на утренний прием в ванной. Но мера наслаждения, доступная Эскалу, была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо, и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.
Что есть человеческий удел? Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем… Впрочем, это отмечали ещё античные мудрецы – обычно по дороге из кабака к мальчикам.
Насколько выше грязных и липких сладостей земли было спокойствие невовлеченного ума, познанное мною на рамах Чистилища! Я сомневался даже, что их уместно сравнивать.
Так чего тогда желать? Разве есть наслаждение или радость, которые не обернутся в скором времени болью?
Не могу сказать, что я ничего не хотел. Похоти то и дело озаряли поглотившую меня бездну своими зыбкими зарницами – но я уже не верил их обещаниям. Страсти обманывали, как рыночные цыгане: выдавали натертую ваксой клячу, скачущую от впрыснутого в неё клизмой вина, за игривую молодую лошадь.
Чего я, собственно, хотел?
Власти над миром?
Только не этого. Даже у веронского герцога была такая куча дел и забот, что они отнимали половину дня. Да и вечера редко бывали свободны: в Вероне постоянно возникали заговоры, и приходилось лично пытать заговорщиков. Насколько тяжелее станет эта ноша, когда под моей пятой окажется весь мир…
Богатство?
Чем больше твоё стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться…
Вечная юность? В известном смысле она у меня уже была – вместе со своими непристойными радостями и французскими бедами. Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы ещё впереди… Разве это благо?
Вот наказывают плетьми двух простолюдинов. Кому из них лучше – тому, кто только лег на козлы, или тому, кому осталось претерпеть всего пару последних ударов? Вопрос философский, если доверить его уму, и совсем несложный, если решать его будет поротый зад.
Что в ней хорошего, в юности? Да, состарившись, мы завидуем молодым, но это ведь не счастье молодости. Это лишь одна из бед старости. А когда мы юны, мы редко бываем счастливы. Скорее наоборот – для многих нет времени страшнее.
Надевая разные маски, я постиг, что состав крови в разные годы различен. Юноши весьма страдают от сомнений, неуверенности в себе и неспособности контролировать свои чувства. Любой прыщ на носу повергает девушек в такие муки, которых не описать. Молодые красавчики подвержены этой болезни в той же мере. Я испытывал подобное, когда надевал маски Ромуальдо и Юлии.
Быть женщиной мне не нравилось. Во-первых, в женской маске я заметно глупел. Во-вторых, однажды я надел маску Юлии, чтобы развлечься с симпатичным трубочистом, а у неё начались месячные, и это наполнило меня таким отвращением к женскому естеству, что больше к её личине я не прикасался.
Бессмертие?
Звучит заманчиво. Но не самое ли это страшное проклятие из всех? Мой наставник-сарацин любил повторять, что нет ни одного существа, способного пережить ночь. С утра мы уже другие, а за несколько лет успеваем измениться до неузнаваемости…
