Я был нужен Лоренцо ровно для того, для чего мне требовался Григорио и остальные бедняги, превращенные мною в золото. Расходный материал. Жеваная бумага для масок… Лоренцо обманул меня с гримуаром точно так же, как я обманул Эскала.
Мне следовало всего лишь зачать гомункула для его опытов, избавить его от герцога – а потом сгинуть от костыля собственной служанки…
Вернее, от ее копья.
И вдруг я пережил то же волшебное чувство всесилия, что посетило меня, когда я создал маску из лица поверженного Эскала.
Возможно, меня действительно обучали магии, чтобы погубить. Но ведь обучили же! Я и правда мог переноситься в пространстве, менять облик и говорить с богами. Точно так же мои ученики, становившиеся золотыми истуканами, действительно способны были трансмутировать человеческую плоть в золото. Только наставник рассказал им не все. Но это в духовных традициях – обычное дело.
Лоренцо подарил мне собственную силу, чтобы принести меня в жертву и создать гомункула. Поэтому мне и довелось познакомиться с его покровительницей Селеной. Но теперь я уже обладал этой силой и мог принести в жертву его самого. Я знал, что происходит. Мы были равны.
Я даже не сделал попытки подняться на ноги – но за миг до того, как копье Лоренцо коснулось моей головы, превратился в яму на пути его коня.
Не могу объяснить, каким именно способом я это сделал.
Конь Лоренцо заржал и поднялся на дыбы, пытаясь остановиться, но было поздно. Всадник провалился в меня, как мертвая птица в охотничью сумку, и я сомкнул над его головой свои влажные края.
Я стал земляным мешком, поглотившим врага. Черным пузырем земли, червивым желудком, сжимающимся вокруг глупого конника…
Вот только никакого конника уже не было.
Лоренцо стал водой. Он просочился сквозь мои поры и ушел вниз, во тьму, где я не мог до него дотянуться. Но я ощущал его присутствие – и тут же сделался подземным огнем, страшным дыханием ада, поднимающимся сквозь трещины земли.
Я понял, что Лоренцо устрашился. Несмотря на свое могущество, он боялся ада как все колдуны – и вспомнил о возмездии, как только припекло. Он стал паром и понесся вверх по тем же порам, по которым только что удирал из земляного мешка.
Но он не мог оставаться газом, поднявшись над поверхностью земли – его развеял бы ветер. Он превратился в орла, взмыл в небо и нацелился на огненную саламандру, спрятавшуюся под папоротником.
Откуда здесь саламандра, подумал я с недоумением. И тут же понял, что это я сам.
Оказывается, Лоренцо мог не только менять форму.
Он способен был придавать ее и мне, то есть видеть меня удобным для себя способом. Когда я сделался огнем и жаром, он увидел меня как огненную ящерицу, и сила его видения была такой, что я ею стал. А как только это случилось, на мне сомкнулись его когти. Он оторвал меня от земли и понес ввысь.
Я помнил пару греческих сказок, слышанных от воспитателя-монаха, где описывались подобные поединки. Теперь, вероятно, мне следовало стать сетью. Или, еще лучше, пущенной из лука стрелой. Но Лоренцо тоже знал эти басни – он не разжимал хватку, и боль от его когтей не давала мне поменять форму. Он не собирался попадать в мою историю. Он держал меня в своей.
Могущество противника превосходило мое, но в нашем поединке была одна чудесная странность.
Мы перемещались в пространстве, низвергались под землю и взмывали под облака. Мало того, ночь уже сменилась днем. Но все это время мы каким-то образом оставались в самом центре арены.
Когда луну сменило яркое солнце, амфитеатр превратился в выбеленную веками руину с ветхим серым навесом. Смотревшие на нас тени сделались невидимы. Но я знал, что глаза древности по-прежнему следят за схваткой со всех сторон.
Лоренцо хотел поднять меня к солнцу. С каждым взмахом крыльев мы взмывали выше, и орлиные когти все глубже погружались в мою плоть. Еще немного, и они дотянутся до сердца…
Но если Лоренцо способен менять реальность, подумал я, это доступно и мне. Я не в состоянии принять другую форму из-за его когтей, но могу, например, стать тяжелее…
За несколько мгновений я стал увесистым, как мраморная плита, и Лоренцо начал терять высоту. Его крылья удлинились, но я сделался еще тяжелее, потом еще и еще – и мы понеслись вниз. Только у земли Лоренцо наконец разжал когти, и я сразу же превратился в солнечный блик, прошедший сквозь дырявый навес амфитеатра.
Рядом со мной на песке дрожало множество таких же пятен света – и, хоть Лоренцо знал, чем я стал и где меня искать, он не мог выделить меня из мерцания солнечного дня. Тогда он сделался облаком, закрывшим солнце.
Мне пришлось стать неприметным сухим листом на арене, и дальше, вероятно, он загнал бы меня в одну из сказочных ловушек, сделав зернышком, а себя – какой-нибудь окончательной курицей, но, пока он был облаком, я понял, как его погубить.
