И еще, конечно, следовало перевернуть страницу гримуара. Я отчего-то страшился. Но откладывать было еще страшнее.
Ломас выслушал мой рассказ молча.
– Теперь все понятно, Маркус.
– Что вам понятно, адмирал?
– Вспомните прочитанное…
Ломас вынул из лежащей перед ним папки лист бумаги с распечаткой (я догадался, что он возник в тот самый момент, когда адмирал эту папку открыл).
– Вспомните, Маркус. Гримуар сначала превратил вас на несколько минут в утопленника. Затем – пусть на весьма поверхностном уровне – обучил всему перечисленному. Ну а Эскал совершенно серьезно собирался принести вас в жертву, заполучив гримуар.
– Вы хотите сказать, что в этом и заключалась цель моего обучения?
– А в чем еще?
– То есть я нужен был просто как… э… как…
– Как
Я почувствовал, как краснеют мои щеки.
– Вероятно, – продолжал Ломас, – гримуар обучил вас этим волшебным навыкам именно для того, чтобы стало возможным зачатие гомункула по методу Парацельса. Эскал как раз владел этим методом – и готовил приход Исполнителя.
– Для себя?
– Вот это пока не ясно. Я не понимаю, где сейчас Лоренцо делла Лýна. Думаю, он тоже участвует в этой истории.
– Гомункула создал Эскал.
– Не уверен, что гомункул должен был достаться ему, – отозвался Ломас. – Иначе так и произошло бы. Вместо этого гримуар потребовал от вас убить герцога и занять его место.
– Да, – сказал я. – Но ведь именно кодекс свел меня с Юлией на Каменном Мосту, когда Эскал принял ее облик. Вы хотите сказать, Эскала тоже использовали?
– Вероятней всего. Вас – как стройматериал. Его – в качестве повивальной бабки.
– Но кто тогда истинный хозяин гомункула?
– В этой истории много неясного… Давайте подождем и посмотрим.
Но я не мог успокоиться.
– То есть Марко нужен был только для того, чтобы зачать гомункула? Все его обучение великим искусствам – просто трюк?
– Это, конечно, похоже на поэтическое возмездие, – ответил Ломас с улыбкой. – Марко поступает со своими учениками примерно так же. Но порчелино может победить хозяина, как это вышло у Марко с сарацином. Не спешите с выводами. Скажите лучше, как продвигается ваша моральная реабилитация?
– Вы имеете в виду ветрозону?
Ломас кивнул.
– Проваливаюсь туда каждый припадок, – сказал я. – Иногда вижу во сне. Подолгу кручу педали. Можно сказать, живу там вторую жизнь… Прочел священный трактат контекстной религии. Не скажу, что полный бред – там есть интересные мысли – но явно какой-то машинный апокриф. На Марко, однако, прочитанное действует иначе.
– Как именно?
– Он не помнит деталей. Не понимает абсурда. Для него это чтение – таинственный, возвышенный и лишь частично понятный опыт, получаемый в Чистилище. Некая небесная наука, преподаваемая спасающимся. Он считает, что за него помолился святой исповедник, и теперь во время припадков он искупает свои грехи…
– Вот, – поднял палец Ломас, – это и есть вера! Но Марко – человек с христианским бэкграундом. Не возникает ли культурно-конфессиональный конфликт?
– Никакого конфликта нет. Марко полагает, что изучает нечто неизвестное земной Церкви, но дополняющее ее учение. Для него это очищение, необходимое перед тем, как грешникам дозволено будет узреть божественные истины. У него остается ощущение восторга, глубины и причастности к великой тайне. Точного содержания и смысла Вольнобега он не помнит.
Ломас кивнул.
– Запомнить текст не позволяет локальная идентичность, – сказал он. – Половину понятий в Аффидавите нельзя импортировать в средневековый ум, не разрушив его. Но сеть неплохо находит баланс.
– Верно, – согласился я.
– По-моему, – продолжал Ломас, – на Марко надвигается серьезный экзистенциальный кризис.
– То есть?
– Марко верит, что исцеляет в Чистилище свою душу. Но он по-прежнему занят черной магией, трансмутациями и убийствами. Он все еще считает себя учеником гримуара. С другой стороны, он начинающий адепт Вольнобега.
– Да, – сказал я. – А в контекстной религии есть другие священные тексты?
