– Я объясню, – ответил Ломас. – Сеть, генерирующая ваш трип, сделала ряд любопытных запросов. Она консультировалась с юридическими алгоритмами относительно вашего договора с бутиком. Так вот, по его букве, нейросеть может ограничить наши контакты в любой момент… Она может даже подделать наши встречи. Могла подделывать с самого начала…
Я сглотнул и кивнул.
– Есть еще одно тревожащее меня обстоятельство, – продолжал Ломас.
– Что именно?
– Вы подписали договор кровью.
– Но…
– Я знаю все «но». Вы в симуляции, и это часть игры. Но проблема здесь не юридическая, а оккультная. В том измерении, где вы подписывали договор, ваша кровь была реальной. Там же решится и судьба вашей души… Это не шутка.
Я почувствовал тревогу. Если меня пугает даже Ломас, значит, дело плохо.
– Что мне делать?
– Верьте в спасение. Крутите, пока возможно. Вы не представляете, как мне важно, чем это кончится.
Часы в виде ангела с косой, стоящие на столе, издали тревожную трель. Ломаса ждала другая встреча.
– Я буду за вас молиться, – подвел итог адмирал и поднял хрусталь. – Ну, на посошок…
Когда я пришел в себя, в моем сознании пульсировали три слова. «Любовь» и «кушетка». И еще почему-то греческое «агапе».
Отправляясь к духу, я хотел узнать, чего мне следует попросить у гомункула. Вряд ли он советовал кушетку – во дворце Эскала их много и так. Оставались «любовь» и «агапе».
В библиотеке герцога нашелся греческий словарь – и через несколько минут я выяснил перевод.
«Агапе» означало почти то же, что «любовь». Но имелось в виду не увеселение, которому можно предаться на кушетке (признаюсь, это была моя первая мысль), а нечто возвышенное. То, как нас любит Бог (если он и правда нас любит) – и то, как мы должны любить его сами.
Кушетка тут ни при чем. Ответом духа определенно было слово «любовь» в его высоком смысле: я получил его дважды, по-итальянски и по-гречески. Как ни странен казался такой совет, сомнений насчет его смысла не оставалось.
Идти к Исполнителю я не был пока готов. Гомункул, однако, не терял меня из виду даже тогда, когда я про него не думал.
Однажды утром он приснился мне перед самым пробуждением – и я запомнил нашу встречу так ясно, как если бы она случилась наяву.
Во сне он походил на восточного владыку, услаждающего себя в роскошных термах. Все вокруг сияло розовым перламутром, благоухало, и я плескался в сияющей влаге рядом с гомункулом. Я не различал его лица – только запомнил, что тело его было лишено волос и походило на сопряжение множества светящихся сфер.
– Ты устремляешься по многим путям сразу, Марко, – сказал гомункул. – Так ты не придешь никуда. Поэтому я помогу тебе. Во-первых, я исцелю тебя от падучей…
Он щелкнул пальцами, и мне показалось, будто с меня сорвали рубашку.
– Во-вторых, я избавлю тебя от сумрачного духа, к которому ты ходишь на поклон. Нельзя служить двум господам, ибо… Ты знаешь дальнейшее сам.
Он снова щелкнул пальцами, и теперь мне почудилось, что с меня сорвали еще и кожу. Впрочем, больно не было.
– Заверши земные дела, – сказал гомункул. – Если они запутаны и сложны, можешь просто бросить их. Неизбежное близится…
Он щелкнул пальцами в третий раз, и этот щелчок привел меня в чувство.
В тот же день я убедился, что это не был простой сон. Фигурина Ломаса исчезла. Тот, впрочем, уже дал главный совет, озадачивший мое сердце – но грустно было думать, что духа-покровителя у меня больше нет. Как нет и гримуара…
Но, может быть, у меня появился новый покровитель, рядом с которым прочие не нужны? Пока я не знал. Понятно было одно: гомункул велел завершить земные дела.
Важнейшим из них, конечно, оставалось производство золота для Венеции – в «Приюте Согрешивших и Кающихся» скоро ожидался очередной выпуск.
Меня это тяготило. На курс записалась компания весьма приятных молодых людей из Рима. Не знаю, почему слуги Эскала отобрали именно их – толстяков было только двое, зато все без исключения оказались умны и толковы.
Они не слишком верили, что я обучу их трансмутации, подозревали во мне шарлатана – и, видимо, сами собирались стать шарлатанами, уверенными в своем куске хлеба (не этому ли промыслу учит сам воздух нашего времени?). Наше общение они рассматривали как первый шаг на долгом алхимическом пути. В общем, типичные молодые студиозы, попавшие вместо Сорбонны в место попроще.
Один из них, светлокудрый Игнацио, радовал меня больше других. Я чувствовал в нем пытливую и отважную душу; он чем-то напоминал меня самого в те дни, когда я начинал свое обучение. Его интересовало не столько золото, сколько тайны мироздания – и наша наука казалась ему лучшим способом понять их.
– Учитель, – спросил он меня однажды, – а в чем духовный смысл алхимии?
В прежнее время я сказал бы: «Скоро узнаешь, братец…» И поздравил бы себя с очередной мрачной шуткой, которую, верно, наградят раскатистым хохотом в Совете Десяти.
Но чистый свет в глазах Игнацио заставил меня ответить серьезно. Я повторил примерно то, что говорил когда-то мой наставниксарацин.
