Народная мудрость не зря советует переносить решения на утро. Ночью мы воспринимаем мир иначе. Мы замечаем его таинственные грани в сновидении, и наш горизонт расширяется. Поэтому утром мы знаем чуть больше о планах нашего главного противника – жизни.
В пятницу я проснулся в спокойной уверенности. Решение было принято. Я иду к Исполнителю.
Сперва я решил пропустить завтрак – и велел слугам передать Луиджи, чтобы тот принес сорочку («какую, он знает»).
Но Луиджи долго не могли отыскать, и я все-таки поел сыра с зеленью, потом угостился рыбным супом – но героически не выпил ни капли вина.
Время клонилось к обеду, когда Луиджи наконец прибежал. Вид у него был взмыленный и пристыженный. Он сообщил, что ему пришлось плыть в Венецию, где он хранил сорочку, дабы моя прислуга не спутала ее с остальным бельем. Наверно, просто шатался по девкам и проспал, но я не стал портить знаменательный день руганью.
Внешне сорочка походила на обычную камичу, надеваемую под колет – льняная, тонкая, с открытым воротом, длиной до середины бедра.
Отличие делалось заметным только при ближайшем рассмотрении. Лен был расшит еврейскими буквами и каббалистическими знаками, переплетенными наподобие кольчужных колец.
Это и была, собственно, сделанная из букв кольчуга:
Взяв сорочку, я запер двери покоев изнутри и снял маску Эскала. Лучше было встретить свой рок в обличье, данном мне Господом (хотя в подлинности своей телесной природы я был уверен не особо – сказывался опыт последних месяцев).
Пришлось одеваться без слуг. Я хотел уже натянуть волшебную рубашку, но меня насторожил исходящий от нее странный аромат.
Это не был запах лежалого белья или духов.
Скорее, он отдавал тиной – и напоминал о болотных травах. Похожие эманации не столько чувствовались в воздухе, сколько мерещились мне всякий раз, когда я имел дело с масками Эскала. Подозреваю, что это был не запах в обычном смысле, а какое-то другое воздействие на чувства, связанное с венецианской магией. Просто мой ум не мог расшифровать его иначе.
Любому властителю знаком страх перед отравлением. Я, может быть, и не был настоящим князем – но отравить меня могли все равно.
Предчувствие кольнуло под сердцем.
Я долго жил в Венеции – и помнил ходившие по городу рассказы о
Чернокнижники, конечно, все понимали. Если бы инквизиторы действительно преследовали те благородные и возвышенные цели, которыми кичатся на словах, еретиков бы сжигали, а не вешали. Власть лжет и лицемерит всегда, тут не ошибешься.
Говорили, что листья этой редчайшей мандрагоры с одной стороны белесые и гладкие, а с другой – темные и волосистые. Достаточно было несколько раз приложить их мохнатую сторону к внутренней стороне рубашки, и надевший ее человек умирал в течение часа. Для отравления хватало двух-трех листьев, но прикасаться к ним можно было только в перчатках…
Я обратил внимание на то, как аккуратно свернута сорочка… А Луиджи, по его словам, очень спешил.
Я не был уверен, конечно, что венецианцы хотят меня отравить. Капо из Совета Десяти интересовался тайными опытами Эскала и вполне мог сделать такой подарок просто из дружеских чувств.
Но утренняя задержка Луиджи… Листья мандрагоры отступника следует прикладывать к белью незадолго до того, как его наденут.
Бойтесь данайцев, дары приносящих.
Зачем мне по совету какого-то венецианского консильери тайно защищаться от Исполнителя? Гомункул был, конечно, страшной угрозой – но и моей единственной надеждой. Неужели я буду искать защиты от воплотившегося гримуара у Совета Десяти? Того самого Совета, который вот-вот меня уничтожит?
Безумие этой затеи вдруг сделалось очевидным. Я не стал надевать венецианскую сорочку и взял вместо нее одну из собственных, из тонкого льна. Затем оделся как на охоту – в серые и зеленые тона.
Гомункул ждал.
Я вошел в лабораторию, зажег лампы на стенах и почтительно приблизился к стоящей на верстаке реторте.
Простая стекляшка, заполненная до половины святой водой. Ничего иного в ней не было заметно. Но по сгустившемуся электрическому напряжению я ощутил, что Исполнитель здесь и видит меня. А потом я узрел его сам.
В этот раз я заметил, что воспринимаю его образ не боковым зрением, как думал раньше, а умом. Я не созерцал гомункула, а
Нельзя сказать, что он находился в реторте. Но его образ возникал в моем сознании тогда, когда я глядел сквозь нее на стену.
Он был подобен миражу.
