Не менее поганым выглядел тот факт, что нужно еще и работать, а не лежать на диване и читать Бердяева в качестве душевной уборки. Начинался понедельник, и к полудню меня ждали в прокуратуре Петроградского района: начальник следственного отдела Паша обещал рассказать про «дело черных риелторов», которое он недавно отправил в суд. Паша просил не опаздывать, и я ерзал на кресле маршрутки, поминутно глядя на часы. Лишь перед входом я обратил внимание, что моими попутчиками оказались два негра, три араба, четыре китайца, а водитель-грузин нежно басил в телефон на родном языке, умудряясь при этом одновременно принимать плату, отсчитывать сдачу и вести машину, никого не задавив. Наверное, Гай Юлий Цезарь – лох по сравнению с ним.
Я опоздал всего на десять минут, но Пашин кабинет был заперт. «Он еще не приходил», – пояснила девчушка в синей прокурорской форме с «тысячью косичек» на голове, открывая соседнюю дверь. У нее был вид не ложившейся спать тусовщицы, а в руках она держала пухлую папку с надписью «надзорное производство». При ее появлении солидный дядька с галстуком под дорогим кожаным плащом подскочил на стуле, назвал ее Аленой Дмитриевной и глазами выразил готовность исполнить любой мадемуазельский каприз. «Ждать» – она осадила его обратно на стул и скрылась за дверью. Губы мужчины беззвучно шевелились.
Паша появился минут через двадцать.
– Ты что здесь делаешь? – Он посмотрел на меня кротко и участливо.
– Ты просил не опаздывать, – напомнил я.
Его мысль понеслась по закоулкам памяти.
– Виноват, – Паша покаянно уронил подбородок на грудь, словно хотел прочесть псалом. – У нас убой сейчас, давай вечером посидим.
– А кого убили? – поинтересовался я.
– Да полярника одного. Семьдесят два года мужику было, пять экспедиций, орден Ленина, воевал, сидел, четверо детей, а забили насмерть за столом на собственный день рождения.
– Возьми меня с собой, а то все равно писать нечего.
Он не отказал, мой рассеянный сосед с верхнего этажа, который дважды заливал мне кухню и один раз отмазал после удалого махача с нахимовскими курсантами в кафе «Солдат удачи». Он учился на год младше в соседней школе, но работа в следствии уже подарила ему седые виски, а однажды его даже приняли за моего папу.
На патрульном «козле» нас довезли до некогда доходного дома на Большой Монетной, где фасады сверкали карельским мрамором, проходные дворы кишели крысами, а балконы нависли над головами как гильотины неотвратимой судьбы. На четвертом этаже кучка дядек в милицейской форме обсуждала родню футбольного арбитра Сухины, засудившего «Зенит» в последнем туре. Труп с дерзко распахнутыми глазами лежал навзничь в прихожей, перегораживая вход на кухню, к недоеденным салатам и недопитой водке.
У тела хлопотали двое тертых мужичков. Один записывал, другой диктовал: левая рука откинута назад и согнута в локте – и все в таком духе. У них был измученный застольем вид, и по ходу работы они принимали по стопке со стола хозяина.
– Пал Саныч, вы уже перекусили? – донесся игривый голосок из гостиной, где брюнетка пацанского вида смеялась над шутками крепыша в кожанке. Она игриво откинулась на разложенном диване, подперев голову кулачком, и улыбалась всем сразу, как улыбаются только незамужние женщины после тридцати.
– Не успел, Юленька, – Паша решительно направился в комнату, споткнувшись о ногу покойного. – А что за салатик нам сегодня послал Боженька?
– Мимозочку, но там еще крабовый есть, – она показала пальчиком на кухню. – А бутерброды с семгой я в холодильник убрала.
– Никита, что нового? – спросил Паша у ее собеседника, оказавшегося начальником районного угро.
– Бытовуха чистая, – парень начал озираться и щуриться, как это делают гангстеры в фильмах Мартина Скорсезе. – Кто-то из своих. Не будет же он на днюху с первым встречным сидеть.
– Как сказать, – Паша достал из серванта чистую тарелку. – Вон на Новый год, помнишь, убой был на Введенской. Встретились два одиночества в магазине за полчаса до курантов, решили вместе отметить. Через час один проломил другому голову табуреткой и ушел дальше праздновать. До сих пор, кстати, «глухарем» висит.
– Да никуда он не денется, – на лицо Никиты легла тень уязвленного самолюбия. – Грохнет еще кого-нибудь, сразу два убоя и поднимем. Вы, Пал Саныч, рюмку выпьете?
– А есть? – оживился Паша.
– В морозилке литр лежит и на столе почти полная, – Никита принес с кухни пару рюмок и табуретку.
– И мне тоже, – подала голос Юля.
– Ты будешь? – обернулся ко мне Паша.
Я кивнул, представился и присел на подлокотник кресла.
– Ну, за удачу – чтоб не носить друг другу передачи, – Паша поднял наполненную до краев рюмку и забросил содержимое в рот, как уголь в паровозную топку.
