Печка прогревала воздух мне на радость: я уже снял куртку и крутился в одном свитере. Я наладил газ, и на плите приветливо закипал чайник. Правда, пришлось подставлять руки под ледяную струю из умывальника, а потом отогревать их над открытым огнем.
Я съел пару яблок, бутерброд с консервированной ветчиной и попытался расспросить себя, что я здесь делаю. И не нашел внутри никаких планов внутреннего возрождения. Все мое прошлое казалась мне одной сплошной мерзостью, а будущее – полным унизительных попыток свести концы с концами. Хорошо еще, что мне больше тридцати лет, и я знал, что к завтрашнему утру у меня вырастут совсем другие глаза. И тогда я решил напиться, чтобы уснуть.
Я нащупал под столом холодное стекло бутылки и плеснул спиртное прямо в чашку, из которой только что пил чай. Соорудив себе новый бутерброд, я от души приложился к кружке. Боже, там был чистый спирт! Мой рот охватило пламя, заодно сжимавшее его в комок, словно пригоревшее тесто. В голове расцвели вспышки, как фейерверк в новогоднем небе, а на ноги упали пудовые кандалы. Хорошо, что я сидел.
Я кое-как запил и заел, проорался матом, а спустя пять минут уже разводил спирт пополам, готовясь к новому залпу. Ведь хороший удар в переносицу и заливающая лицо кровь часто являются для мужчины убедительной причиной посмотреть на ситуацию под другим углом. Точно так же мужчина думает, что крепкий алкоголь помогает разбудить чувственную сферу. Ответственно заявляю: полная чушь. Если резко нажать на тормоз и вывернуть руль, машина не поедет в другую сторону. Чтобы остановиться и развернуться, нужно время. Время, которого у нас никогда нет, потому что мы привыкли разменивать его на деньги.
Я выпил пять раз подряд и осознал себя мысленно переписывающим набело сегодняшний день: совершавшим то, чего не совершал, и вбивающим в недругов едкие как щелочь слова правды. Но множество вопросительных знаков отравляли мне торжество. Что я натворил? Кто я теперь? Что будет завтра? Мысли, как тысяча кошек, ходили каждая в свою сторону, и не за что было зацепиться, подтянуться, встать на ноги и заняться уборкой хотя бы в прихожей своей души.
Я выпил еще и попытался зацепиться за Дэна. Но он только лыбился мне из дощатой стены, и было непонятно, поддерживает он меня или презирает. В конце концов я начал петь песни Высоцкого, выстукивая ритм пальцами по столу, – сначала тихо, а потом во всю глотку, понимая остатками мозгов, что услышат меня только камни, сосны и затаившаяся в них птичья сволочь.
