Речь шла о маленьком потертом кавказце, курившем рядом с урной у двери. На бродягу он был не похож, но с урной гармонировал удачно, и я побрезговал бы сажать его в гостевое кресло. Он назвался Ашотом и достал из кармана скомканную статью из нашего журнала о враче, которого посадили в Штатах за эвтаназию. У врача была армянская фамилия, и я поинтересовался, не родственник ли он Ашоту. Гость замотал головой: нет, мол, но мне к нему надо, потому что сам себя убить я не смогу.
Я с благодарностью посмотрел на Федора Михайловича, который, повернувшись к нам спиной, гладил за ухом кошку. Сумасшедшие во все времена валом валили в редакции газет, я даже начал подозревать, что именно их редакторы называют «неравнодушным читателем». Помню, Дима Волчек пробил гипроковую стенку головой одного плюгавого реформатора, который в четвертый раз явился с идеей изъять из обращения все металлические деньги, переплавить и продать металл в Финляндию, а вырученную валюту попилить на двоих. Я тоже часто преступал с визитерами рамки приличий, но сегодня водка, депресняк и укоры Разумовского подточили мою волю: я провел Ашота в свой кабинет, усадил в кресло и взял ручку и бумагу, понятия не имея, зачем мне это надо.
Ашот плохо говорил по-русски, но матом сыпал обильно и четко. Как многие кавказцы, он полагал, будто употребление неопределенного артикля «ля» через каждые два слова делает его своим для русского собеседника. Ведь только приезжие с юга способны притормозить на улице рядом с классическим петербуржцем, опустить стекло и ввернуть в вопрос «Как проехать в Ленэкспо?» восемь непечатных слов. Коренной житель кивает и улыбается, словно кавказец удовлетворил его глубинную потребность в понимании, и отправляет его на Крестовский остров – в другую то есть сторону. В итоге петербуржец думает, что все приезжие – хамы, приезжие уверены, что петербуржцы не знают своего города, а из всего этого растут побеги межнациональной розни, статьями о которой я частенько зарабатываю себе на жизнь.
Но Ашот разговаривал матом, потому что жизнь была к нему не добра. Он вырос в одном из множества армянских городишек, где все друг друга знают. Когда он рос, давать соседям в долг под проценты считалось грехом. Когда он вырос, двоюродная сестра забрала за долги отцовские «жигули». Капитализм не пощадил древнюю культуру: старшие решили отправить двадцатилетнего Ашота в Москву отрабатывать семейные долги. Ему купили место на Черкизовском рынке, где покупатели шипели на него: «Чемодан, вокзал, Кавказ». Ашот не понимал, почему русские считают его дармоедом: он проводил на рынке по пятнадцать часов в сутки и ночевал в съемной квартире на матрасе.
Ашот рассчитался с долгами уже через год – тут и грянул очередной «Вихрь-антитеррор». В поисках гексогена и террористов спецназ громил рынки и подпольные мастерские. Как-то утром троюродный дядя с перевязанной головой сказал Ашоту, что заказанную им партию ботинок обуви забрал ОМОН, но деньги за нее все равно придется отдать. Ашот уважал старших, но рынок сделал его хватким и прижимистым. Он бунтовал и жаловался, но община решила не в его пользу – дядя был богатым и влиятельным.
Чтобы снова выйти в нули, ушел год, и юноша наконец почувствовал себя счастливым и свободным. Он снял квартиру на Бутырском валу, купил «тойоту» и стал по-хозяйски оценивать московских девушек. Но тут на его пороге появилась двоюродная сестра матери с двумя детьми, долгами и счетчиком, тикающим на часах вора в законе по кличке Гамлет. «Мы поживем у тебя, пока денег не заработаем», – молвила она, занося сумки в прихожую. Ашот устроил ее на рынок, но деньги не липли к тетиным рукам. А однажды об эти руки тушили сигареты люди Гамлета – так она объяснила бинты на запястьях. Тетя попросила у Ашота много денег в долг – ведь нужно было выводить ее повзрослевших мальчиков в торговые ряды. Ашот заколебался, но ближайшей ночью тетина нога тихо прошуршала в сторону его холостяцкой кровати. Она высосала из него кредит со всей страстью и умением зрелой плотоядной женщины, намертво припертой к стенке. И пока юноша стыдился содеянного в полудреме инцеста, тетя исчезла, не оставив даже электронного адреса. Ашот впоследствии узнал, что никаких долгов у нее не было.
Тут в Армении умер отец Ашота, оставив ему только очередь из кредиторов, а торговля в Черкизово пошла прахом: азербайджанцы перекупили его сектор и взвинтили аренду до небес. В долг Ашоту никто не давал, квартира стала не по карману, а машину пришлось продать, чтобы оплатить отцовские похороны. Он попробовал устроиться в Питере, но слава гордого лузера бежала впереди него. И тогда Ашот решил кого-нибудь ограбить и убить.
