Этот же крест носил и предыдущий настоятель, давно покойный; его можно было увидеть на старой черно-белой фотографии, висящей на стене. На снимке были запечатлены все тогдашние насельники монастыря: три ряда монахов, два – стоя, передний ряд – сидя. В возрасте от двадцати с небольшим до девяноста лет, все они, однако, выглядели одинаково: с длинными бородами, скрывающими нижнюю часть лица, с лицами суровыми и непреклонными.
Фотографию эту, сделанную около пятидесяти лет назад, брат Петр уже видел. Ничего не изменилось с тех пор – ни дворик, где был сделан снимок, ни внешний вид самих монахов. Должно быть, и пять столетий назад все это выглядело точно так же – с той лишь разницей, что тогда монахи не носили очков. Ничего здесь не менялось – и могло бы оставаться неизменным еще пять столетий, если б…
Если б время остановилось.
Если б мир застыл на месте.
Если б, благословением Божьим, в монастырь и дальше исправно поступали пожертвования.
Если б…
Настоятель задумчиво кивнул Питу, словно прочел его мысли и согласился с ними. После долгого молчания он заговорил:
– Брат Петр, если дам тебе дозволение уйти, как могу я быть уверен, что ты вернешься?
– Почему же не вернусь, отец настоятель? Мне больше некуда и не к кому идти. Благословением Пресвятой Богородицы, здесь мой единственный дом, пока Господь не призовет меня к себе.
– Так… И зачем же ты хочешь отправиться в путешествие? – задумчиво спросил настоятель.
– Мой двоюродный брат Ангус умирает. Вы, должно быть, помните Ангуса: благодаря ему я попал сюда.
– Как же, помню. Ему я разрешил уйти, чтобы навестить больную мать, – и он не вернулся. – Настоятель улыбнулся бледной улыбкой. – Не было никакой нужды в этом путешествии: молиться за нее он мог бы и здесь. Почему же ты хочешь возложить на себя такие труды? Ведь можно остаться и молиться за твоего брата здесь, на Афоне.
– Отец настоятель, ему недолго осталось. Наверное, это будет наша последняя встреча.
– Последняя? – Глаза отца настоятеля блеснули улыбкой. – Конечно, нет, брат Петр! Всего лишь последняя
– Брат хочет передать мне на хранение нечто очень ценное. Он попросил об этом два дня назад, когда вы милостиво разрешили мне поговорить с ним по телефону. Такова его последняя воля. Ему доверили на хранение два предмета – две святыни, по его словам, имеющие огромное, немыслимое значение для христианской веры. Ангус обеспокоен тем, что может произойти с этими предметами после его смерти.
– Ты знаешь, что это за святыни? Они подлинные?
– Брат Ангус верит, что да.
– Брат Петр, с такими вещами стоит быть очень осторожным. История нашей веры полна фальшивых реликвий и поддельных чудес. Иные из них – работа Антихриста, другие – дело рук бесчестных людей, мошенников, желающих нажиться на легковерных.
– Брат Ангус верит: очень скоро мы увидим свидетельство того, что эти святыни подлинны.
– Так, может быть, нам подождать этого свидетельства? И проверить?
– Отец настоятель, боюсь, если он умрет с этими святынями на руках, они могут оказаться потеряны навеки.
Настоятель задумчиво кивнул.
– Но не думаешь ли ты, что, если эти предметы – от Бога, Бог сам, без нашего вмешательства, отыщет для них достойное место?
– Отец настоятель, что, если Он уже нашел? Что, если это достойное место – наш монастырь?
Старик покачал головой.
– Что ж, объясни мне, что это за святыни, – и я приму решение.
Поколебавшись, брат Петр начал рассказ.
Росс возвращался домой от Зака Боккса, трясясь на заднем сиденье дряхлого такси. Таксист-иностранец ожесточенно ругался с кем-то по телефону, за дорогой почти не следил, за соблюдением правил – тем более.
Пискнул телефон – эсэмэска от Имоджен:
Он долго смотрел на это сообщение, мучаясь чувством вины из-за Салли. Жена ждет ребенка, а он чем занимается? Мечтает о другой женщине, да еще и едва ли не целуется с ней посреди улицы…
– А хорошо «Чайки»[20] сыграли, да? – крикнул вдруг, оборачиваясь к нему с широкой улыбкой, таксист.
– Отлично сыграли! Они вообще молодцы.
Телефон снова пискнул: новая эсэмэска, теперь от Салли.
Росс нахмурился, пытаясь вспомнить, что говорил ей за обедом о встрече с Заком Бокксом, и надеясь, что не сказал лишнего. Судя по тому, что рассказывала Салли о своем дядюшке, Джулиусе Хелмсли, вряд ли она побежит к нему докладывать об их разговоре. Но кто знает…
Он ответил Имоджен:
