– Успокойся, Игорь! Я вместе с ребятами у-ходил. Мы вместе дошли до нашей па-латки. Девчата пошли к себе, а мы со вторым экипажем и глубоководниками – в нашу мега-халабуду, – попытался успокоить подчиненного Иосиф Чавадзе.
… Штатная жилая площадь Ледового лагеря состояла всего из трех палаток.
Самая большая, которую полярники сразу окрестили «холостяцкой халабудой», была отведена мужчинам. Правда, практически сразу из нее съехали на радость себе и оставшимся: трактористы – в техническую палатку; врач Деев – в свой походный медпункт; Федорчук с Филипповым – в «штабную палатку»; там же, в выгородке под радиорубку большую часть суток проводил радист Ходкевич. То есть фактически в «общежитии» постоянно проживало только 12 человек – гидробиолог, оба экипажа вертолетчиков (по паре пилотов, штурманов и бортмехаников), трое глубоководников, японский геофизик и сам Агатин.
В палатке чуть поменьше расселили трех парашютисток, завпищеблоком и молодую спутницу Гарри. А в самом маленьком и «комфортабельном» домике единолично проживал покойный Петерсон. На это имел он полное право, так как это жилище закупалось и доставлялось на Полюс на его личные средства.
Одним словом, все жильцы практически постоянно находились на виду друг у друга и пошлые намеки штурмана на то, что его коллеги в первые дни экспедиции закрутили роман с парашютистками не имели оснований.
– … Так. За вертолетчиками ушли мы с Алей… То есть в 22.00 в столовой оставалось 9 человек. Остальные, включая самого Пэра, были вне ее стен?.. Галина Васильевна, вы, когда последних гуляк проводили?
– Как Александр Кузьмич велели: в полночь трактористов и выставила, – доложила шеф-повар Галина Семутенко.
– А с трактористами кто кутил: доктор, радист и штурман?
– Ну, да. Впятером пили, «пятеркой» и на лед ушли, – не стесняясь вложила пьянчужек новому «боссу» повариха.
– Я сразу в рубку пошел, – тут же открестился от опасных собутыльников Ходкевич.
– А перед этими «хоккеистами» кто уходил? – продолжил дознание Генрих.
– Перед ними Петренко и «Мураками» этот или как его? Ну, в общем японец этот ученый. После – Александр Кузьмич. Он тогда и сказал этим гулякам: мол, еще полчаса и всем в «люлю»!
– Вы подтверждаете, Александр Кузьмич? Все так и было?
– Абсолютно. Где-то одиннадцать и было тогда на часах…
– Вы в свою палатку пошли?
– Нет. Я ненадолго зашел в общую палатку к Иосифу, спросил, как он себя чувствует. Потом к девчатам заглянул. Парашютистки уже спать укладывались, а твоей Алевтины еще не было, кстати… Затем – в радиорубку: посмотрел нет ли каких телеграмм или факсов. От Ходкевича, как понимаешь, в тот вечер пользы ожидать было нечего: по прибытии на свой круглосуточный пост их «радиовеличество» дали храпака…
– Вы б лучше проверили, где Петерсон бродит, – вдруг снова не сдержался Гарри.
– Да, я думал он уже давно «Белугу» трескает у себя в палатке!!! – попытался оправдаться Федорчук.
– Да, уж… Человек один уезжает из лагеря, отсутствует полночи, и все думают, что он просто решил попить на халяву русской водочки! Вот она наша национальная парадигма во всей своей радужной красе!
Успокоившись, Гарри обратился к Филиппову:
– А вы, Николай Иванович, почему Пэра не хватились? Вы же его лично к Буткусу отправили?
– Виноват, товарищи. Я же к отлету готовился. Одно проверил, другое… Постоянно между штабной палаткой и складами мотался с Кривоносом. Честно сказать, я решил, что его кто-то у камбуза перехватил и, признаюсь, даже обрадовался такой мысли…
– И даже звонок норвежский спасателей вас не насторожил? Как же так!? – Гарри окончательно поддался эмоциям.
– Виноват я. Виноват… Говорю же: подумал эти алкаши вместе с Петерсоном дурачатся и значения звонку не придал…
Покаянная реплика прославленного полярника окончательно повергла собравшихся в состояние всеобщего уныния и безысходности.
За три дня, которые Генрих Агатин провел на Ледовой базе, он успел познакомиться с большей частью ее жителей. Чуть в сторонке ото всех держались только глубоководники и парашютистки, сосредоточенные на своих будущих рекордных прыжках и погружениях. А бывалые полярники, за много лет приполюсных дрейфов научившиеся ценить живое общение с каждым «свежим» человеком, легко шли на контакт, щедро делились зимовочным опытом и житейскими историями.
В первый же вечер Гарри уловил момент и представился легендарному полярнику-исследователю Николаю Филиппову:
– Агатин Генрих Романович.
Филиппов окинул взглядом Агатина и, с едва уловимой ноткой иронии в голосе, уточнил:
– Прям таки Генрих Романович?
– Да, нет, не надо так официально. Я просто еще от рабочей суеты не отошел, – тут же смутился Агатин. – Зовите меня Гарри. Мне и самому так привычней…
Свое «паспортное» имя Агатин и сам не очень любил. Мама в угоду моде и, как он считал, надуманному родству с каким-то европейским родом, вообще сначала нарекла его Гарольдом. Благо свидетельство о рождении отец увидел на следующий день после того, как супруга вернулась из ЗАГСа.