– Гарольд Романович?! Ты понимаешь, что ребенок с таким именем в нашей стране обречен на вечные издевки и подколки? – старший Агатин просто негодовал от самовольной выходки супруги. – Мы же договорились – Игорь. Игорь Романович – ну послушай, как хорошо звучит…
– И будут его Гошкой-Гогошкой все дразнить, – не сдавалась молодая мама. – А он все-таки потомок древнего английского рода…
– Таня!!! Какого английского рода? Мы в Советском Союзе живем!!! В самой что-ни на есть рабоче-крестьянской стране мира. А ты о своих «голубых» кровях тараторишь на всех углах. Да про все это королевское наследие надо забыть раз и навсегда! Тем более, что все эти истории – не более, чем выдумки твоей покойной бабули…
– Роман, как ты можешь? Ведь бабушка сама показывала тебе фотографию, где она стоит под Биг-Беном вместе с ученицами местного пансиона. И фамилия ее девичья была Форман, – в надцатый раз предъявила жена самый главный аргумент в защиту аристократической наследственности своего чада.
… Как вспоминал отец, в тот день была большая ссора и он даже не пошел на работу. Ну, не мог он заявиться с такой антисоветской «метрикой» в отдел кадров своего оборонного НИИ. Сразу же бы подняли на смех, а того и гляди дошло бы дело до разборов «буржуазного имени» на ближайшем комсомольском собрании.
Супруги спорили до самого вечера и единственное, что смог выторговать Роман Николаевич у супружницы – «Генриха». Имя это было родственное «Гарольду», но попривычнее для слуха советского человека и более-менее спасительным для возможного отпрыска древней европейской фамилии.
Вскоре сама жизнь доказала насколько глава семейства Агатиных был прав. В младших классах за Генрихом сразу закрепилась обидная кличка «буржуй» и от этого миловидный, неспортивного склада мальчик очень страдал. Только когда отец перевел сына в другую школу, где наученный опытом младший Агатин начал подписывать свои тетрадки не «Генрихом», а уменьшительным именем «Гарри», которое умышленно писал с одним «р», нападки сверстников прекратились. И он сразу стал своим в доску парнем – Гариком Агатиным…
–Ну, и ладно, – усмехнулся Филиппов, – Гарри так Гарри… Честно сказать, я сам не люблю всех этих показных излишеств… Здесь в Арктике все друг перед другом равны.
Николай Иванович, здесь, конечно, слукавил. Его личный статус как формально, так и неофициально признавался в «Ледовом» даже выше, чем у Федорчука. Он одним из первых среди отечественных путешественников в одиночку покорил Северный полюс еще в советское время и почитался в своей среде как наиболее опытный исследователь Арктики.
Внешне Филиппов мало чем отличался от своего ближайшего товарища. Такая же с проседью борода, испещренные зимней непогодой лицо и руки, все еще крепкая, несмотря на возраст, стать. Разве что в динамике проигрывал он более суетливому Федорчуку. Кузьмич постоянно находился в движении, то и дело кружил по лагерю, раздавал поручения и нагоняи… Филиппов, наоборот, любил сначала все распланировать, проанализировать, ясно понять по силе ли ему та или иная задача, и только потом включался в работу.
Собственно, эти харизматические различия и определили разность их биографий: один путем проб и ошибок выстроил карьеру грамотного хозяйственника; другой – с опорой на природные въедливость и дотошность – разработал собственную методику приполюсных исследований и сегодня возглавлял в Географическом обществе отдельное направление.
Как рассказывал Федорчук, в этот раз Николай Иванович прибыл на Полюс с особой миссией: в эту навигацию ему предстояло развернуть еще один, сугубо научный лагерь. Если говорить точнее, после выхода дрейфующей станции на траверз координат «90° 0′ 0″ N, 0° 0′ 0″ E», Филиппову и еще трем его помощникам предстояло отправиться в географическую точку Северного Полюса и разбить там передвижную исследовательскую лабораторию.
По условиям намеченного эксперимента, этот Мобильный лагерь должен был постоянно находиться в максимально близости к Полюсу на протяжении целого месяца. Ежесуточный снос базы на Юг предполагалось нивелировать за счет ночных переходов на собачьих упряжках.
Оказывается, в предыдущие годы все научные исследования в Арктике проводились в рамках «одного ледового поля». С началом белых ночей экспедиция высаживалась на Ледовой базе и по отлаженному графику вела плановые научные изыскания. Океанографические и гидрохимические наблюдения, изучение снежно–ледяного покрова, сборы криофауны и планктонные исследования – все это и многое другое проводилось с одной единственной площадки во время ее естественного дрейфа в сторону евроазиатского материка.
В приполюсном районе удавалось поработать сутки–трое в год – во время приближения дрейфующей льдины к заветным координатам. И вот Филиппов предложил за одну навигацию поработать в Арктике силами сразу двух научных экспедиций: одна, как и прежде ведет исследования в стационарном лагере под руководством Александра Федорчука, а другая, под его началом, трудится в районе Полюса.