«Боже мой, — подумал он, — отчего же такая маленькая земля? Почему она больше не огромна?» Он уже не мог ничего знать о ее размере. Его прежний реальный мир потерял размеры, да и существовал ли он? Кто, кроме него, Майкова, может подтвердить, что он, этот мир, вправду существовал?
Вместо этого старого, такого обжитого мира изнутри его Я вырос новый, невиданный еще им мир. Но он знал, что этот новый мир был в нем всегда, что он носил его в себе, что просто он был маленьким и невидимым из-за своей малости, а сейчас, наоборот, этот мир стал огромным, занимающим всю Вселенную, а тот мир, той, прежней Вселенной, стал таким же маленьким, как когда-то был этот новый, открытый им в себе мир.
Миры поменялись местами. Огромное и малое поменялись между собою ролями. Одно отодвинулось, другое неслышно придвигалось. И не было ничего, что бы могло сказать ему, почему это было огромно, и почему это было мало? Раньше это было его Я, но сейчас оно растворялось, и от него ничего не оставалось, оно сливалось с чем-то неизмеримо более огромным, а может быть, малым. Кто знает?
А Майков, вернее, какая-то уже, с нашей точки зрения, точка, оставшаяся еще от Владимира Глебовича, продолжал свое парящее падение в глубь мира.
Как звезда.
Тихая, вечерняя, розовая звезда.
И вместил он в себя множество миллионов существ, которые в это мгновение свершали с ним тот же полет. Тут было и существо Фра с планеты Гро, далекой звезды Церцеи, тут было и существо Ма с еще более дальней планеты, с еще более дальней звезды, и они входили в его Я, и его Я входило в их Я, и вели они неслышный и такой прекрасный хоровод смерти.
И мириады правд уносили они с собой, мириады целей, мириады болей и радостей и что-то, что принимало их в себя, что-то, чем становились они, с жадностью впитывало эти правды, эти цели, эти боли и радости, и страдания, и печали. И все это превращалось в огромную, роскошную, движущуюся картину, и треугольники, и квадраты летели и падали. Сонмы точек кружились. И крутился золотой шар жизни, превращая самое смерть в новую, еще неведомую жизнь.
«Вот оно что, — думал Майков, — вот оно что!» Но безжалостно раздирало его на осколки время, безжалостно влек и влек в танце падения круговорот жизни, колесо которой вздымалось и падало, вздымалось и падало, и он падал и падал вместе с этим колесом.
Да, милый читатель, подлинно две по-настоящему гениальные и великие вещи совершаются с каждым из нас.
Имя им?
Рождение и смерть.
Все остальное — ерунда по сравнению с трепетными этими событиями.
И вот уже исчез наш Владимир Глебович в бездне.
Вот осталась от него лишь точка где-то там, в глубине глубин жизни, вот и точка эта пошла и пошла и понесла с собой то, что было жизнью Владимира Глебовича, незабываемой жизнью, понесла и радости его, и горести, понесла и боль его, и мир его.
И мир этот в последнем своем уже — поверьте — вечном воплощении — был нужен тому, что взяло его в себя.
Полетела звезда.
Упала звезда.
Владимир Глебович теперь мог все. Он мог с легкостью создать целый мир. Он мог…
Сбылась мечта его, сбылась по вере его и по уму его.
Он мог все. Но вот ведь что — он не был уже Владимиром Глебовичем. Он был чем-то иным. Его Я растаяло. И вместо него выросло нечто огромное, всемогущее, что всегда входило в его Я, и во что входило это Я.
Может быть, то, что он сам когда-то называл субстанцией. Но, сказав слово «субстанция», он уже создал антипода…
Антипода тому, что есть на самом деле.
Но, по крайней мере, мы можем не сомневаться, что истина раскрылась ему, прекрасная и полная истина, и жизнь его свершила полный оборот и пришла в источник самой себя.
И истина эта есть жизнь.
И ничто более.
Владимир Глебович вздохнул глубоко и нежно. Нечто сладостное и прощальное было в этом вздохе.
Он задержал воздух в себе. И замер.
Его не стало более.
Что-то детское, нежное, светлое-светлое, чистое появилось в его лице. Словно сквозь одно его лицо прорезалось другое. Словно это другое лицо увидело нечто великое и радостное и застыло. Словно увидел он единый раз истину, на мгновение, на чуть-чуть. Увидел и застыл.
Что-то прекрасное и величественное появилось в его замершем, недвижимом лице, ушла с него тревога, что-то вечное коснулось его, какая-то известная правда, та правда, которую он увидел в последний, быть может, момент своего бытия. Та правда, которую он никому не мог сказать. Жизнь обернулась в нем смертью, и не было страха в его лице.
Эти два действа. И падение его в бездны, и этот легкий вздох совпали, и свершились они одновременно. И два потока времени слились и исчезли в безвременьи.
Когда вошла Екатерина Ивановна, он уже был мертв.
Что-то дернулось в душе ее, что-то оторвалось от нее и упало. Она была теперь одна.
Совершенно одна.
Но все равно она чувствовала его.
Чувствовала его Я. Которого уже не было нигде.
И не вздумайте говорить ей, что его нигде не было. Она прокляла бы вас за эти слова.
Она закрыла глаза и увидела маленькую зеленую звездочку, светившуюся где-то там, в глубине ее Я. Она мерцала.
