Но завели мы этот разговор, чтобы рассказать вам, дорогой читатель, не какие-нибудь пустяки, а вещь действительно наиважнейшую, в определенном смысле даже главнейшую в жизни Майкова, а именно — описать его последние мгновения, последние вздыхания и описать смерть его. Поверьте, что, если мы этого не сделаем, то кто же тогда сделает это? Кто лучше знает эти моменты? Воистину — никто же…
Ну так вот.
Майков дожил лет до восьмидесяти или восьмидесяти пяти, это, в сущности, в таком гигантском возрасте не имеет особенного значения. И к смерти он, чем старше становился, тем, казалось, относился равнодушнее, вообще следует отметить одну немаловажную особенность развития нашего героя. Мысли о смерти занимали его все больше в юном возрасте, а далее, после известных событий, после монастыря и после того, как Владимиру Глебовичу, как мы хорошо знаем, несколько раз казалось, что он умирает, и самое жизнь, вернее, новый этап ее, он по печальной ошибке принимал за смерть, так с этих самых пор он почему-то совершенно перестал бояться смерти. В нем исчез страх, и вместо этого страха появилось большое любопытство: что там, за этой стеной, что, мол, там, за смертью? Отчасти он удовлетворил это любопытство своими теориями и всей своей жизнью и своими фантазиями, и своими сказочными и фантастическими образами, но, как мы все хорошо знаем, — образы-то образами, фантазии фантазиями, а реальность важнее всего.
Итак, он перестал бояться смерти.
Он стал любопытен к ней, ибо смерть стала для него ни чем иным, как звеном познания, звеном — не поражайтесь — все более и более глубокого проникновения в жизнь. И это звено он хотел проявить до конца, хотел пронаблюдать его последним страшным напряжением воли, хотел будто запечатлеть в памяти, чтобы донести его до людей, хотя, зачем это запечатлевать, тогда как память через мгновение-два перестанет ему быть полностью нужна?
Но так или иначе — смерть всегда вызывала в нем чувство острейшего любопытства.
Так случилось и на этот раз.
Мы не будем описывать историю болезни Владимира Глебовича, будем просто считать, что человек в таком глубоком возрасте умирает, как говорится, «от старости», и не будем даже вдаваться в рассказы о том, что такое, по нашему пониманию, эта старость, остановимся только на последних минутах его жизни и на первых минутах его смерти.
Скажем для ясности, что скончался Майков у себя же на озере в присутствии жены своей, которая пережила его потом на десять лет и умерла уже в совершенно глубокой старости, скажем, что, зная, что умирает, и догадываясь, что ему уже ничем нельзя помочь, Майков отказался уезжать с озера и решил умереть там, на нем и похоронить себя завещал там же.
Итак, Владимир Глебович лежал в комнате совершенно один, на большой постели, на которой они обычно спали вместе с Екатериной Ивановной. Он не чувствовал ничего, кроме сильнейшей слабости, такой, что и руку-то ему поднять было очень трудно. Екатерина Ивановна только что куда-то вышла, то ли за водой для него, то ли по какой еще надобности.
И вот в этот момент он почувствовал, что умирает. Почувствовал неожиданно, потому что что-то тронулось в нем, что-то дернулось, что-то упало, но нет слов описать это чувство… И он почувствовал, что та грань, которая словно стекло отделяла весь мир от его Я, та грань, которая создавала в нем то, наиболее им ценимое ощущение отстраненности от мира (взгляда сверху), эта грань стала все более и более усиливаться, и все более отодвигать мир от него. Это было так естественно, так реально, что Владимир Глебович не удивился этому, он понял, что так надо, что действительно весь этот огромный, такой объемный, такой реальный, такой тяжелый мир можно так запросто отодвинуть от него какой-то легкой ясной силой, и он окажется будто вдалеке, так что и свет, и звуки, и запахи будут словно с силой пробиваться сквозь эту легкую, но страшную именно легкостью своей границу.
А он все дальше и дальше отлетал от этого мира, и мир становился для него все меньше и меньше, все нереальнее и нереальнее.
И вот поплыли уже треугольники и квадраты, и множество точек, как сильный страшный дождь обрушились на него. Но скоро он ощутил, что и этот дождь закончился, что что-то снова меняется, что он словно падает и падает куда-то в такие дали, в такие глубины, которых он и представить себе не мог даже в самых сокровенных фантазиях, даже в самых смелых снах своих и картинах. Он углублялся и углублялся в мир, и то страшное расстояние, которое проходил он сейчас, было действительно страшным, ибо даже размеры Вселенной по отношению к нему были мизерными и ничтожными.
Но он все падал и падал и чувствовал, что не будет конца этому падению. И тут чувство неопределенности и страха проникло в него. Что если оно и есть — это падение, это вечно кружащееся падение в бездну, что если кем-то выдумано такое наказание? И больше ничего-ничего не будет?
Но тут в нем снова нечто вздрогнуло.
