Нужно отметить, что вся смерть его состояла из таких вздрагиваний, как бы из толчков, за которыми вдруг образовывались новые, невиданные пространства.
Нечто вздрогнуло в нем, и мир словно бы снова расширился, и одновременно Майков ощутил, что он словно потерял что-то, он всеми силами хотел ухватиться за потерянное, хотел вернуть это себе, но понял, что это бесполезно, что нужно покориться этому, что тут уже ничего-ничего не поделаешь. Сердце в нем мучительно вздрогнуло, подалось куда-то и упало, казалось, в то же бесконечное, в то же огромное, решительно-бездонное пространство, даже и не пространство уже, а нечто, чему нет описания — быть может, к счастью — в нашем и любом ином языке.
Потом еще и еще тихо вздрагивала душа его, и еще и еще в бездну отлетали от него словно какие-то частицы, и с каждым отлетом таким он становился будто все меньше и меньше, его Я, как снежинка, медленно, но верно таяло, оно таяло и сливалось с тем пространством, в которое погружалось.
Он уже не мог представить себя, он уже не мог сказать, кто он, ни одно слово не могло возникнуть в нем. И не один образ, он словно сам растворялся в каком-то огромном едином образе, входил в него, теряя частицы себя, и понимал, что вход этот возможен лишь ценой такой потери.
Он облетал, как роза.
Лепестки ее летели в бездны.
И с каждым падением этого лепестка что-то вздрагивало и расширялось в нем, и все дальше и дальше за неслышимую и невидимую перегородку отодвигался этот, такой пленительный и такой уже чуждый мир.
Ох уж этот мир. Ох уж этот оборотень. Ох уж красоты земные, никогда, никогда больше он не увидит их. Никогда уже, никогда не будет его.
Вот ведь чудо!
И падало, падало его Я, кружась в неведомых пространствах. Падало и падало все дальше и дальше, увлекаемое неведомой силой.
И, падая, расширялось и расширялось, и Майкову казалось, что оно вот-вот захватит весь мир, что оно станет центром этого мира, что Я его сможет все, что оно будет вот-вот повелителем Вселенной.
Кстати, заметим, что это было одной из последних его мыслей, то, что наступило потом, уже нельзя назвать мыслью, это было совершенно иное сознание, и в нем не было мыслей.
И как только он подумал это — слово «он» пока еще можно отнести к тому, чем было сейчас Я Майкова — он уже стал не собой.
Он не заметил этого, но, как ни прискорбно и как ни поразительно, но это было так. Я Владимира Глебовича перестало существовать, оно как бы растворилось в чем-то, было поглощено чем-то, как в дальнейшем будет поглощено чем-то — так называемой материей — его тело, которое развеется по окрестностям прелестного озера.
Так и душа его стала развеиваться в чем-то неизмеримо огромном и становилась им, так и Я его стало распадаться, распадаться, рушиться, напоминая обломки его абстракций, и вместе с распадением своим, вместе с разрушением своим, становясь все более и более всеобщим, все более и более могучим, все более и более повелевающим миром.
И Владимир Глебович почувствовал вдруг, что к нему примешивается что-то. Что какое-то иное Я догоняет его, и он помещает его в себя.
Кто я? Кто он, кто этот догнавший меня?
Потом еще и еще толчок, и еще, и он почувствовал, что множество таких же, как и его, Я, сливаются и сливаются, стараясь проникнуть за эту величественную и такую, казалось бы, податливую прозрачную стену, имя которой смерть.
Он попал словно в какой-то круговорот, и круговорот все стремительнее и стремительнее увлекал его вглубь себя и втискивал в него каких-то новых и новых существ, также летящих с ним.
Тут был какой-то старик и молодой негр, тут была девочка лет пяти и маленький жук, и птицы, и все мириады живых существ, которые раскиданы в пространстве.
«Это я, неужели, это же Я?» — с испугом и восхищением спрашивал себя Владимир Глебович. И не мог ответить на этот вопрос. Никакая логика не могла тут помочь, любая логика была тут бессильна.
Он чувствовал, что все это ему под силу теперь, но, чувствуя это, он вдруг осознавал, что в это «все» не входит самая обыкновенная жизнь с ее болью, с ее страхом, с ее страшной, а сейчас такой заманчивой подчиненностью, с ее радостью и с ее грехом, таким соблазнительным и прекрасным сейчас грехом.
Ох уж эта жизнь, ох уж эта страшная загадка.
Но постойте, мы уже вместе с нашим героем так близки к ее разрешению. Так близки, что волосы шевелятся на голове, и сердце падает в предсмертном своем хороводе. Страшные это все близости.
И он увидел внутри души своей звезды. Множество далеких и близких звезд. Они царили в величественной пустоте. И он полетел к ним. И он увидел, как удаляется от него огромный шар Земли. Как он становится все меньше и меньше. И сейчас он напоминал абстрактную картину, испещренную розовыми, желтыми, зелеными, синими квадратиками. Картину живую, постоянно движущуюся, волнующуюся. Но вот детали ее почти стерлись, вот они стерлись уже совсем, и шарик планеты превратился в одну из звезд, летящих в его душе.
Звезды куда-то падали в нем.
