Немыслимые, казалось, возможности открывались перед экспериментаторами, и Иванов жадно всматривался в них.
Жадно и сбивчиво. Чувствовалось, что было завидно Иванову. Когда такое развернулось, такая власть появилась над миром!
А жизнь так беспощадно коротка. Так обрывает на полуслове, полувзгляде, полуделе…
Так…
И застыло рвался Иван Иванович в свое новое чудесное в холодности своей и блеске жизненное построение.
В свою новейшую экспериментальную истину.
Истину новой, невиданной еще бескровной власти над человеком.
И вожделел.
И страшно Майкову от этого вожделения, от того, что за ним и экспериментами этими новейшими могло уже открыться что-то пострашнее крови.
И не мог поверить в это Владимир Глебович.
Ибо слишком многое разделяло его с незабвенным Иваном Ивановичем.
Слишком.
Но его новый, даже новейший мир представил перед ним именно Иванов. Человеческое сознание словно выходило тут за свои пределы и сливалось с Космосом, растворялось в нем и получалось, что сам Космос сложен именно из сознания, из одушевленной субстанции, словом, много тут получалось, но не обо всем можно сказать в коротком эпилоге.
Слушал и слушал неутомимца Иванова Владимир Глебович.
Слушал и дивился.
И понимал, что в страшные глуби зашел уже новейший эксперимент, или зайдет еще.
И далее Иванов почему-то загрустил, хитровато улыбнулся и стал говорить, как можно использовать все сказанное «на благо человека». Какие тут возможности открываются для новейших экспериментов, работающих в подлинно демократическом духе, в духе подлинного счастия и равенства, которые в рамках новой вселенской теории даже как-то по-новому подтверждались.
И что именно тут-то Майков, дескать, и совершенно вновь необходим, и что поэтому новое руководство просит его продолжить и не постоит за всякими вознаграждениями.
Именно после этих слов и состоялся наш неприятнейший разговор.
И Майков вдруг сказал Иванову, что тот украл у него его душу, что такие, как он, крадут душу, и что теорию свою он подсмотрел в нем, Майкове, без его ведома, но все равно, несмотря на наблюдения и приборы, все изолгал. Исказил. Уронил. И что ничего из ивановской теории вновь не выйдет, особенно в смысле практики, ибо не для практики есть душа. Это-то особенно оскорбило Ивана Ивановича.
Он слащаво улыбнулся.
И хмыкнул.
Отметил, что намерения его крайне возвышенны и прекрасны, и что они не оставляли Владимира Глебовича без должного наблюдения.
И вот после этих слов Майков заявил, что он ни в каком таком новейшем эксперименте участвовать не будет.
И тут, надо сказать, Иванову пришлось поставить точку. А Майков почему-то отметил в дневнике своем, что новейший этот эксперимент будет еще страшнее прежнего, хотя, может, и бескровнее, но будет в нем что-то еще пострашнее крови.
Но это уже опять же тема для отдельного обширного рассказа…
А что же эксперимент?
По вполне доверительным и заслуживающим внимания слухам, он продолжается, с одной стороны, совершенно гласно и открыто, с другой же — секретно.
И говорят, следует ждать каких-то выдающихся результатов.
Удивительных.
Реально ломающих прежние несправедливые миры.
Нет нужды описывать всю дальнейшую жизнь нашего героя — Владимира Глебовича Майкова.
Стоит лишь сказать, что жизнь эта была долгой и в своем роде прекрасной.
После выхода в свет записок Владимира Глебовича — тех самых, что мы приложили к этому роману, — Майков получил большую известность не только в нашей стране, но, как говорится, и за ее пределами. Картины его почитали за честь приобрести многие, самые известные картинные галереи, он был приглашен с циклом лекций по европейским странам, каковой он читать почему-то отказался, а поехал путешествовать вместо этого вокруг света, причем, что достоверно известно из точных источников, долгое время пробыл в Индии и Китае. Прожил там не то год, не то два при каком-то из монастырей, но при каком — точно не известно, и Екатерина Ивановна жила там же вместе с детьми (к тому времени у Майковых родилось еще двое детей — девочки-двойняшки.)
Поговаривали даже, что Владимир Глебович будто хочет навсегда остаться в Индии, чтобы прожить остаток дней своих где-то в Гималаях, но слухи эти, как водится, не подтвердились, и Майков вернулся на Родину и поселился в тех же северных районах, на том же сказочном озере, равном которому по красоте, как он утверждал — а он за время своих странствий повидал немало озер — не было в мире.
И последний цикл его картин, как ни странно, был посвящен именно этому озеру, которое он изображал в разные времена года, в разных состояниях и положениях и при разной освещенности; собственно, на картинах и был-то изображен лишь свет, который исходил, отраженный чистейшей поверхностью озера. Этот цикл картин вы, конечно же, видели, а если нет, то советуем вам его непременно посмотреть, к сожалению, не можем указать, в какой именно галерее Лондона или Парижа он находится, но вы, без сомнения, сами это узнаете с легкостью.
