После сих слов на потолке и стенах комнаты зажглись звезды. Нет, это были не звезды или их отображения — это сразу понял наш герой — но это были изображения, так напоминающие звездные галактики, волнующиеся туманности, спирали, разбросанные тут и там, кружащиеся в медленном ритмичном вращении. Они то приближались, то удалялись, то снова приближались, скользя по стенам-экранам. Ощущение полета охватило Владимира Глебовича. Он как бы скользил по бескрайнему Космосу на невиданном корабле, и Космос тот раскрывался ему во всех своих многообразных причудах, в полном своем великолепии. И Космос этот был им самим. И причуды эти, эти многочисленные звезды, провалы, спирали, Майков ощущал это — скопления туманных частиц, все эти уголки неведомого ему пространства были привольны той свободной волей, которая за миг, казалось, могла создать эту гармонию, не думая о гармонии, которая ощущала себя совершенно свободной властительницей тут, в этом огромном нескончаемом круговращении. Наблюдая за этими величественными картинами, так, кстати, похожими на возникавшие часто в его сознании образы, но только существующими уже помимо его сознания, Майков ощутил то захватывающее чувство бесконечности, которое пронизывало его всякий раз, когда он видел черное небо. Майков не думал, зачем он здесь и что это такое может быть изображено на экранах-стенах. Живая, величественная, гармоничная, трепещущая жизнь соприкоснулась с ним и увлекла его. Абстрактные изображения были настолько реальны, настолько объемны, что казалось, можно прикоснуться к ним рукой. В центре картины висела огромная туманность — кольцо. Внутри него чернел бездонный провал, в котором мерцала одинокая яркая прекрасная точка. Тончайшая золотая пыль кружилась вокруг звездной точки, образуя золотое кольцо. В провал кольца устремлялись другие точки; они на мгновение замирали в его жерле и затем засасывались в него и исчезали. Только эта центральная точка оставалась в покое. Так и тянуло попасть туда, в это бесконечное пространство, так и хотелось окунуться в эти нескончаемые потоки золотой пыли, в эти бескрайние и такие близкие космические бездны.
Очевидная связь со многими видениями, которые возникали во Владимире Глебовиче, поразила его.
«Неужели все они есть во мне, — подумал он, — неужели это все так реально, так ясно, так прекрасно, неужели я просто это как-то замечаю где-то, но где только это можно увидеть? Неужели я не придумываю это? А подсматриваю?» Майков в очередной раз испытал то вопиющее ощущение, которое он испытывал от собственных произведений (изображение на стенах он также принял, не зная, что оно есть на самом деле, за одно из собственных произведений), то ощущение, которое говорило ему, что то, что он видит, есть на самом деле, но скрывается от него, но что это понять невозможно, потому что в сознании отсутствовало что-то, что могло бы перевести сам образ в понимание, в осмысление происходящего, эта раздвоенность иногда, а в последнее время все чаще и чаще, приводила Владимира Глебовича в полное исступление, изматывала, отнимала силы.
А Вселенная на стенах все жила. Металась, колыхалась, но так гормонично, что сами эти колыхания напоминали неслышную тут, вдалеке от происходящего музыку. Майков будто видел невиданный еще им никогда срез бытия. Срез новой для него, крайне волнующей реальности.
Затем возникли новые изображения. Они заметно отличались от прежних, хотя между ними и космическими видениями можно было при внимательном рассмотрении найти некоторое сходство. Они напоминали пеструю цветную мозаику. В ней не было объема, в ней не было гармонии цветов, в ней не было бесконечности, она была по смыслу своему, по тому первому впечатлению, которое уловил Майков, более близкой к жизни, более существующей на самом деле, что ли. Именно на самом деле, а не в изображении.
Синие, черные, красные, оранжевые квадратики заплясали кругом по стенам и потолку, складываясь и рассыпаясь, образуя и разрушая мозаичные картины, напоминавшие то головы животных, то струящиеся зеленоватые реки, то вообще бог весть что.
В этих квадратиках ощущалась уже человеческая работа, вернее, человеческая обработка материала, тогда как в прежних изображениях была первозданность и стихийность.
Мозаики плясали, поражая самыми неимоверными сочетаниями. Им не было конца. Квадратики, из которых состояли бесчисленные узоры, то пропадали куда-то вглубь экрана, то выплывали из его же глубин, то снова исчезали, оставляя за собой иногда то черное, воздушное пространство, которое, видимо, еще сохранилось от прежних космических далей.
