— Персональный пенсионер?
— Да нет, что вы, он, кажется, анархист. Мне отец рассказывал, когда Кропоткин приехал из эмиграции и жил в Дмитрове, он, кажется, с ним был, рядом, словом, его ученик.
— Очень хорошо, а отец?
— А отец, как же, вы разве не знаете, он — художник был.
— Так же, как и вы, увлекался абстракциями?
— Да нет же, он полный, то есть совершенный реалист, реальнее и не придумаешь, да и я ведь пишу не только абстракции.
— Знаю, знаю. Отец — художник, дедушка тоже экстравагант, тетка, м-да, вот какая в вас смесь заложена, любопытно, что же, будем смотреть, обязательно будем смотреть.
— Как, еще?..
— Милый, это только начало, так ничего не увидишь, мы вас насквозь посмотрим.
— Рентген?
— Что-то в этом духе. Он молекулу в вас заметит. Если она отклонилась, самую пустяковинку, если она ушла со своего, положенного ей природой места.
— Хорошо же, только, очень прошу вас, скорее.
— А мы вас подкрепим, мы вам укольчик. Хотите?
— Нет, не надо укольчика.
Майков почти машинально отвечал на вопросы Иванова. Он все время прислушивался к той новой струне, которая зазвучала в нем и окрасила мир в новые краски, прилепила к этому миру новые невиданные формы. Он всматривался в лицо Иванова и с ужасом обнаруживал, что, если бы Иванов сам не подошел к нему полчаса назад у телефонной будки, то он, Майков, его бы и не узнал вовсе, таким посторонним, неузнаваемым, неизвестным казалось ему теперь лицо Иванова. Оно ничуть не походило на лицо давнего его знакомца. Оно как-то изогнулось, ужесточилось, мягкость пропала из него, углы выступили, и что-то железное сияло в нем.
— Мы вот сейчас вас посмотрим, мы вас разложим по молекуле, и тут все со здоровьем вашим и выяснится. Ничего не скроется, поверьте.
— Я верю, только как вы это сделаете?
— Нет ничего проще. И все это отразится, все видно будет, и вам будет видно, наверное, и вам будет это интересно, по молекуле, а? Прямая демонстрация нашего могущества. И душа будет тут и тело ваше. И полное единение того и другого. Любопытное занятие, я его не раз и с собой проделываю. Так иногда хочется обследоваться, просто сил нет, хочется знать, что тебя ждет, определенности хочется. Мне всегда хотелось определенности, вам, наверное, не хотелось?
— Не всегда.
— Помните, еще Достоевский говорил, неужели, говорит, душа наша и самые высокие мысли и чувства это все полная химия да физика?
— Так давайте же, что же вы медлите? — сказал Майков торопливо.
Иван Иванович нажал кнопку в стене, и тотчас из двери вышел человек в зеленом халате и колпаке, какие бывают у хирургов.
— Пора начинать.
— Какие области будем смотреть?
— Сначала все целиком.
— Хорошо.
— Пойдемте, — Иванов пригласил Майкова в ту дверь, откуда вышел человек в зеленом халате.
Майков набросил на себя висевший на стуле зеленый халат и вышел за Иваном Ивановичем.
В соседней комнате стоял большой стол, над которым висело нечто вроде огромного блюдца. Блюдце было светло-серым и мерно гудело.
— Ложитесь, пожалуйста, — сказал человек в зеленом.
Майков послушно лег на спину. Он видел кусочек потолка и серую тарелку, которая медленно, как пресс, стала опускаться на него сверху.
Через минуту блюдце почти вплотную прижалось к телу Майкова. Оно было теплым, и когда его поверхность прикасалась к коже, ее словно кололи тысячами иголочек.
В комнате медленно погас свет.
— Общая картина, — послышался голос Ивана Ивановича.
