Владимиру Глебовичу показалось это все знакомым, словно он уже видел и космические провалы, и яркие абстрактные картинки, которые плясали перед ним сейчас. Был в них смысл, но смысл этот был явственно отделен от всех смыслов, которые таились в сознании Владимира Глебовича, и чем сильнее ему хотелось проникнуть в этот смысл, тем непреодолимее становилась тонкая, отделяющая его Я от этого мира пелена. И сознание, что этот мир действительно есть, что в нем есть свой смысл, своя грандиозная задача, не только не исчезало, но и укреплялось в нем.
— Что же это? — спросил он наконец.
— Это вы.
— Я?
— Именно вы, дорогой Владимир Глебович, и даже не вы, а лишь незначительная часть ваша, размером меньше двух микрон. Часть, так сказать, вашего Я, вашего мозга и вашего сознания. Видите ли, многоуважаемый Владимир Глебович, — сказал Иванов, — я с вами, кажется, уже делился своей гипотезой относительно развития нового сознания и нового человека. Если вы помните, по моей гипотезе, в сознании новейшего человека должна появиться некая новая область, если хотите, некое новое образование, чрезвычайно сложное, непонятное, фантастическое, может, по количеству элементов и по сложности превосходящее самою Вселенную, если считать мертвую вселенную, не считая живых существ. Это образование позволит новому человеку по-новому видеть жизнь. Оно примет в себя ту жизнь, которую не могло раньше принять сознание. Оно примет ее из небытия. Жизнь всегда рождалась и рождается из небытия, из пустоты, из Ничто, обращается в Нечто. Это, впрочем, также одно из моих предположений. Сначала это образование может развиться у одного-единственного человека. Затем же оно может появиться и у миллионов. Жизнь преломится по-новому не у одного, а у сотни миллионов. Это уже другое дело. Верно!? Я предполагаю, что рост вашего сознания, что некоторые изменения, которые в вас происходят, связаны с ростом этого Нечто, этого нового приемника бытия. Это Нечто напоминает мне опухоль мозга. Это аномалия. Но замечательная аномалия. Это то, что нам нужно, вы во многом оправдываете наши надежды, Владимир Глебович.
Новый космос.
Новая красота.
Новая правда.
Новая истина.
Вот что тут может оказаться.
— Как же это так, как это?
— Все тут очень просто, это Ваша аномалия — как в зеркале, вы не вдумывайтесь, Бога ради, в это все, это не должно вас занимать, поверьте только, что это все правда, что есть методика, очень успешная методика, вполне на научной основе. Она позволяет это сделать.
Владимир Глебович неожиданно представил себе тот образ из вращающихся вокруг святящейся точки зеркал, который дал ему сюжет для известной картины и о котором уже упоминалось.
— Так вот оно что?
— Именно, именно это, и ничего больше. Вас это должно захватить, должно поразить, это же вам по сути так близко?!
— А главное — реально?
— Да.
— Это же жизнь!
Но даже вовсе не то, что это все так было похоже на жизнь, поразило Майкова, а два совершенно иных обстоятельства. Первое заключалось в том, что где-то совершенно рядом, в ином срезе бытия было и совершенно иное, могучее (он чувствовал это), но подвластное ему живое бытие, а второе — в том, что бытие сие было так похоже на формы бытия гигантского, бесконечного. Можно было бы предположить, что некто просто взял огромные зеркала и занялся отражением все дальше и дальше до неизвестной невидимой точки, а может быть и еще дальше, и игра этих отражений показалась ему необычайно прекрасной, пленительной, выдающейся за все возможные игры игрой. То, что это маленькое, микроскопическое молекулярное нечто, эта его аномалия отражается дальше, куда-то в бесконечные звездные дали, в системы, в туманности, что все это, по сути, было одним и тем же и что тут не было разницы между гигантским и мизерным — все это прямиком било в душу, разворачивало и без того встревоженное сознание.
Было еще и третье обстоятельство. Самое, пожалуй, поразительное и беззастенчивое, плюющее на все известные Майкову земные закономерности. Оно возникло из полной уверенности, какой-то глубокой душевной убежденности, внутреннего знания того, что не будь этих огромных, нескончаемых просторов космических, которые еще так недавно поражали Владимира Глебовича, не будь этой бесконечности, завораживающей и томительной, то для жизни Владимира Глебовича, а быть может, и целого человечества, а то и Вселенной, хватило бы и того крохотного пространства, которое отобразилось в изображениях на стенах, того «микрона на микрон» пространства аномалии. Иначе, эта аномалия была не менее огромной, чем целая Вселенная. Это был равнозначный ей мир.
Расстояние да мера тут угасали, уступая место новому, не испытанному им никогда чувству, новому дерзкому предположению. Но об этом предположении, которое тут имело еще вид намека и полусказанности, — речь впереди, потому что душа Майкова еще вернется к нему.
