В какой-то момент полная ясность поразила Владимира Глебовича, и страх, тот страх, от которого хочется очертя голову бежать невесть куда, бросив все, бежать и бежать, чтобы оторваться от этого мира, от самого себя, наполнил его, и он ощутил ту омерзительную ватную вялость, которая позже не раз посещала его и которая как бы призывала его к одному исходу — к уничтожению самого себя, к полному безоговорочному уходу, к втискиванию в холодную, застывшую неизвестность.
Но потом страх исчез и настало время надежды и поразительного, в чем-то неестественного любопытства. Того любопытства, которое заставляло его всматриваться в раскрывавшийся перед ним новый мир.
Его поместили в палату, где было еще двое. Иванов ничего не сказал Майкову о подозрениях, и когда тот спросил его, то сказал, чтобы Майков не обращал внимания на то, что он услышал, что этот разговор не имеет к нему никакого отношения, что говорили они совсем не о нем, а об ином человеке, которого обследовали за день до него, и прочее. Было видно, что он скрывает правду. И Иванов также, видимо, это почувствовал. Он неожиданно оборвался на полуслове, сказал, что ему некогда, чтобы Майков отдыхал, чтобы он не волновался и не беспокоился, что все будет тип-топ, а что если ему чего захочется, то пусть нажмет вот эту кнопку — он показал на серую кнопку в стене над кроватью, и ему сразу дадут все, что он пожелает, пусть это будут даже ананасы!
И чем больше болтал Иванов, чем веселее делался показной его голосок, тем нестерпимее становилось это для Майкова, тем острее вгрызалась в него тоска, все глубже и глубже разделявшая его на двух различных людей. Один из них безумно хотел радоваться жизни, другой же не только не мог радоваться, но и всякую возникающую радость жестоко стремился изгнать из существа Владимира Глебовича. Он прямо ненавидел сию радость. И когда неожиданно приливами Майкова охватывало какое-то радостное возбуждение, то именно этот второй человек старался погасить тотчас это возбуждение, как бы говоря, что, мол, не верь этому, это вот-вот пройдет, уляжется и останешься ты наедине именно с тем жутким темным миром, который уже зажил в тебе, который исподволь ширится и ширится и раздвинется так, что ты, Майков, там и останешься уже навеки. И в эти минуты безнадежности и полного духовного отчаяния Владимир Глебович словно бы цепенел, замораживался и садился на свою кровать, обняв голову руками и глубоко о чем-то задумавшись. Но только казалось, что он задумался. На самом деле мысль-то в нем не шла. Она остановилась перед глухой непробиваемой стеной, и она ощущала этот надвигавшийся мир и старалась предвосхитить его, расцвести на нем, но у нее не получалось, хотя он, кажется, и был совсем рядом. В нем.
Майков почему-то сразу же глубоко уверился в том, что скоро он распадется, что жить-то ему осталось совершенно недолго. Вообще Владимир Глебович в силу склада своей души был склонен остро переживать малейшие перемены, которые происходили в нем, и трагически реагировать на них. При неудаче или при каком-то подозрении он всегда стремился предположить самое худшее и был готов к нему. Так произошло и сейчас. Заметив в себе ту нарождающуюся перемену, он сразу как бы развил ее, расширил до беспредельности. А стоило ему подслушать еще и разговор, и расширять-то ничего уже и не нужно было.
И вот еще одно странное обстоятельство: параллельно с устремлением в этот неведомый Владимиру Глебовичу, по всей видимости, весьма обширный — по его чувствам не меньший, чем Вселенная, — смертный мир в нем стало неудержимо расти огромное чувство любопытства к тому, что же принесет ему этот мир, что будет в нем и — не удивляйтесь дорогой читатель — за ним, за той самой тонкой стеной, которая отделяет сейчас Майкова от всего этого мира. Вообще Владимир Глебович — насколько это, видимо, уже стало заметно — во всей жизни своей старался заглянуть за эти самые тонкие, но прочные перегородки тайны, за те перегородки, перед которыми попервоначалу отступало его сознание, душа его замирала, за те перегородки, за которыми было нечто такое, что не могло еще восприять его сознание, не потому, что это было какое-нибудь плохое сознание, а потому, что не было в нем еще того места, того мира, который смог бы это восприять и увидеть. А сейчас во Владимире Глебовиче уже стал появляться этот мир, и он стал подозревать, что появление это связано как раз с нагрянувшей на него болезнью, с возникновением — страшно сказать — той самой штуки в голове, того образования. Аномалии.
Поэтому, несмотря на ужас, на волны страха, во Владимире Глебовиче возникло и любопытство к сему Образованию, с которым, как он был уверен, была связана и замеченная им еще утром этого дня перемена в себе. Перемена серьезная и, как он ощущал, невозвратная, иными словами, та перемена, которая не могла уйти бесследно, не изменив, не переставив в нем местами части его души.
