- Вам придется вернуться завтра, - вытащив одну из склянок, проговорила Бьянка. - Составу нужно побыть в связи с тем, на кого направлено его действие.
Посетительница, торопливо натягивавшая капюшон, замерла.
- Конечно, как я могла забыть? - она пошарила под плащом и извлекла крошечный узелочек. - Вот.
Бьянка едва удержалась от того, чтобы коснуться губами тоненькой, как новорожденный месяц, светлой прядки, которая открылась в узелке. Руки ее затряслись так сильно, что она принуждена была отложить узелок на стол.
Дама всего этого не заметила - она снова рылась в складках плаща. Наконец, оттуда появился туго набитый кожаный кошель.
Бьянка, почти не задумываясь, положила руку на кошель, и ей показалось, что ладонь вобрала все те чувства, с которыми этот кошель наполняли.
- Донья Хосефа не велела брать награды прежде дела, - пробормотала она, отталкивая кошель. И дама впервые взглянула на нее одобрительно.
- Ты начинаешь учиться, - кивнула Хосефа, когда по возвращении Бьянка рассказала ей все.
На следующий день вернувшаяся дама получила склянку с прозрачной жидкостью, за что Бьянке был отдан тот самый кошель. Увозя склянку, дама не знала, конечно, что после ее ухода вчера Бьянка внимательно осмотрела деревянную подпору, возле которой стояла дама, когда налетел ветер. Несколько длинных золотисто-рыжих волосков застряли в грубой древесине…
- Волосок притянет голову, - заметила Хосефа. И повторила: - Ты начинаешь учиться. Это хорошо.
***
Агнесс ждала, что злотворность зелья проявится уже на следующий день, хотя сама ставила условием неспешность воздействия яда, так, чтобы ни у кого не закралось подозрения. И все же она проснулась с тайной мечтой услышать крики, беготню в коридорах замка, увидеть, как мечутся служанки с окровавленными простынями, и узнать, что ее юная свекровь скинула ребенка. Так оно всегда бывает, досточтимый слушатель, - желания опережают разум.
Но утро пришло как обычно, без беготни и окровавленных тряпок - разве что в густо-пурпурном вине, поданном за завтраком, Агнесс почудились какие-то словно бы маленькие белые рыбешки. Но стоило ей всмотреться в рубиновые переливы, как примстившиеся рыбешки прямо на глазах растворились.
Завтрак тоже прошел так же, как проходил обычно. Однако, споласкивая руки в лимонной воде, Агнесс вдруг увидела тянущуюся к ней из таза для умывания маленькую красную ручку, будто вовсе лишенную кожи. На крик ее сбежались едва ли не все обитатели замка, но ручка к тому времени исчезла, а Агнесс удалось взять себя в руки и уверить домочадцев, что ей что-то почудилось.
Однако это было лишь началом. В то время, как у стен почти беззащитного замка Азуэло появились неизвестные люди, разложившие три больших костра и после того молча исчезнувшие, донья Агнесс Арнольфини все менее и менее могла сопротивляться приступам безумия, охватывавшим ее. То ей чудился детский плач, то ей виделся ребенок, ее собственный ребенок, с пухленькими щечками и золотистыми кудряшками. А то вдруг она видела отвратительные гниющие останки, и крошечный череп катился, окровавленный, к ее ногам…
***
Тебе не составит труда, терпеливый слушатель мой, понять, в сколь сильной ярости был граф де Бомон, когда Мартин прибыл во Вьяну. Ничего не желал граф знать о причинах внезапного отбытия его с поля боя. Лишь в одном сделал он поблажку капитану Бланко - не велел повесить его немедленно, что было проделано с несчастным Пепито, а лишь отдал распоряжение бросить Мартина в каземат Вьянского замка до того часа, пока у него дойдут руки судить капитана по всей строгости.
Мартин догадывался, что немалую долю в графскую милость внес де Бомон-младший. Хотя старый граф и полслова не проронил про спасение сына, за которое он еще совсем недавно так горячо благодарил своего капитана. Он ведь теперь идальго, подумал Мартин, оказавшись в темной камере. Он дворянин милостью короля, его даже не имеют права повесить.
В каземате время текло медленно. Раз в день ему приносили поесть, но стражник, видно, получил строгий приказ держать рот на замке, потому что на вопросы Мартина он только свирепо мотал головой и выкатывал глаза. И Мартину ничего не оставалось, как вспоминать. Когда-то, еще мальчишкой впервые попав в тюремное подземелье, Мартин положил себе за правило - когда несвободен, надо вспоминать одно дурное. Так станешь злее. Так скорее освободишься. И вот теперь память послушно подбрасывала одно “дурное” за другим - вспоминался Саммер и то, как он однажды вспорол брюхо какому-то толстяку и мыл руки в его крови. Где же это было? Города и военные кампании сливались, и Мартин порой не мог отличить одну от другой.
Да, Саммер любил кровь. А вот Карстанс был тихий и добрый малый, мухи не обидит - если в его руках не было меча, конечно. Карстанса подняли на копья в Монтеверде. Он, кажется, и сам до конца в это не поверил - Мартин помнил то удивленное выражение, которое застыло на лице Карстанса, когда сразу три копья пробили его грудь.
