- Я взял на себя обязанность, которую пристало бы нести отцу Бенедикту, вашему замковому капеллану, и которой он по мягкосердечию и из уважения к вашей, сеньора этого замка, воле не выполняет.
- Моя жена нездорова, - упрямо опустив голову, пробормотал Стефано. - И отцу Бенедикту это хорошо известно.
- Неужели же недуг лишает ее духовного окормления? Пастырского наставления? Возможности покаяться, очистить душу - за которым, возможно, по неизреченной милости Господней, последует и очищение тела от недуга. Ибо недуги телесные находятся в неразрывной связи с недугами души…
Из окна донесся звон колокола.
- Подумайте о моих словах, сеньор Арнольфини. - Отец Франциск поднялся и, не прощаясь, покинул комнату. Стефано же так и остался сидеть, стараясь справиться с тем ощущением тоскливого ужаса, которое оставила в нем беседа с доминиканцем.
Как ты, должно быть, успел понять, внимательный слушатель, Стефано уже давно не веровал в Бога по-настоящему. Все, что осталось от его детской веры после университетской науки, было сметено цинизмом отца. Да и сама жизнь его была столь полна наукой и заботами насущными, что для Бога попросту не находилось места.
Ночью Агнесс была непривычно тиха - не было безумного бормотания и взрывов смеха, которые порой просто пугали Стефано. Не было бесконечных обрывков страшных фраз, не было этой тихой жуткой улыбки, которая почти не сходила с лица Агнесс с того дня, как погибла служанка. И в душе Стефано проросла и окрепла надежда - что если чудеса, о которых все время долдонят монахи, и впрямь случаются? Что если и вправду есть Некто, кому не безразлична жалкая человеческая жизнь…
- Мне кажется, он обрубил мои крылья, - сказала Агнесс, когда за ставнями забрезжили утренние полоски света. - Обрубил.
Она говорит о Мартине, понял Стефано. А Агнесс продолжала рассказывать - то, чего не рассказывала еще никогда. Она казалась сейчас совершенно нормальной, не безумной и не злобной. Она была такой, какой Стефано еще никогда ее не видел - из ее уст тек ровный, медленный и словно бы полусонный рассказ обо всем, что пережила она в банде наемников, обо всем, что видела и что делала. Стефано зажмурился.
- Почему ты говоришь это мне только сейчас?
- Он обрубил мои крылья, - спокойно, как неразумному дитяте, повторила Агнесс. - Начало искупления, сказал он. Я хочу вернуть их, мои крылья. Ты должен помочь…
“Прекрати! Довольно!” Ничего Стефано не желал в этот миг так, как этого. Она раньше почти ничего не рассказывала, понял он. А сейчас… Рассказ Агнесс тек неспешно и мучительно - так обрывают прекрасную розу, лепесток за лепестком, пока не останется жалкая сердцевинка с чахлым венчиком семян.
- Я увидела, как он вылезает из каминной трубы, - говорила Агнесс. - И потом я повернула тебя спиной, так чтоб ты его не заметил. И ты не заметил. И никто не заметил.
- Довольно! Замолчи! - Еще миг, и он ее ударит, свалит на землю и изобьет… изобьет так, что это кукольное личико уже никогда не будет кукольным.
Он вылетел из спальни - в одной нижней сорочке, босой, едва не свернул шею на крутых ступеньках. Сбежал по лестнице вниз - слуги уже поднялись, в кухне слышалась возня, перестукивание посуды и разговоры.
- Вина! - рявкнул Стефано. Едва не вырвав кувшин у испуганного слуги, он бросился наверх, по винтовой лестнице - туда, где уже не было покоев, где лишь узкие амбразуры выходили на отроги гор, поднимали над землей. Выше была только сама башня, окаймленная правильными четырехугольными зубцами.
Это надо осмыслить, шептал Стефано. У него не было жены. У него никогда ее по-настоящему не было. Отчего же сейчас так больно - будто это тот самый наемник, Мартин, хлестнул его по лицу и стоит, ухмыляется, зная, что у Стефано не достанет ни сил, ни храбрости ответить. Их история с Мартином не кончена. Стефано сел на край бойницы - из нее виден был только кусок дороги слева и уходящие вниз утесы, которые дальше сливался со скалистыми горными отрогами. Самая защищенная сторона замка. Прохладный утренний воздух, вино, которое он пил как воду, прямо из кувшина, пьянили, было одновременно горько и как-то безнадежно.
Вот сейчас бы закрыть глаза, как в детстве, - а потом открыть, и все плохое исчезнет. Все будет как прежде - маленькая служанка будет жива, а он больше ни на мгновение не оставит Агнесс одну.
Край солнца, видно, уже показался из-за горизонта - края гор зажглись расплавленным золотом. Чьи-то шаги прошелестели по лестнице, но Стефано даже не повернул головы. И почти тут же ударил к заутрене колокол. В их замковой церкви колокол был один, маленький и жалкий, но в такие ясные холодные утра горы отражали звон колоколов крохотного монастыря милях в десяти от замка, и он доносился долгим протяжным отзвуком, будто подтверждая правоту замкового звонаря. Уж конечно, со злобой подумал Стефано, в присутствии этого черного пронырливого доминиканца звонарь постарается выказать столько благочестия, сколько им в Азуэло и не снилось.
- Я очистилась! У меня снова есть крылья! - раздалось откуда-то сверху. - Я лечу!
