Леон сидит на подоконнике в большом доме графа. Мысли, которые приходят ему в голову, трудно назвать весёлыми. Он был виноват перед Анной, виноват так, как не бывало никогда раньше. Сестра любила его, беспокоилась за него. Не стоило тогда отвечать ей так резко. Он заслужил эту пощёчину, заслужил, по правде говоря, и более суровое наказание. Но его сестра была всего лишь девушкой, слабой, хрупкой, мечтающей лишь о счастье… Хоффмана, её мужа, он ненавидел и всем сердцем презирал. Что такого было в нём? Богат, умён, красив, но бессердечен, чёрств, холоден, не способен на проявление хоть каких-то эмоций. И он не любил его Энни. Для него она была скорее частью интерьера, нежели живым человеком, которого можно было любить, уважать… Граф был не тем, о ком всю жизнь так мечтала Энн — кому как не Леону знать об этом? Георг сам был скорее машиной, нежели человеком. Он не знал, что такое чувства. Что такое боль. Что такое любовь. Он не был человеком. Не имел право называться им. Не о таком муже мечтала Анна. Она всегда хотела быть любимой, единственной, а разве с графом она может даже думать о таком? Хоффман привык быть тираном, деспотом во всех сферах своей жизни, и он не станет менять что-то в своей жизни для Анны. Зачем она была нужна ему? Почему он выбрал именно её? Эти вопросы давно не давали спокойно спать Леону. Энни была такой же девушкой, как и все те, кто окружал него. Разве что чуть более гордой. Но зачем она ему? Она никогда в жизни не сможет смириться с второстепенной ролью, а у Хоффмана первую роль в его жизни она не сможет получить никогда. Этот человек жил своей работой. И всё. Нет, безусловно, он был начитан, образован, имел неплохой музыкальный и художественный вкусы, но разве эти его качества могли как-то сравниться с простой человеческой способностью любить? Леон ненавидел этого человека и презирал его всей душой. Граф казался ему почти чудовищем, да что там и думать, Георг, безусловно, и был чудовищем. Энни любила его. Но только вот за что? Она была красивой молодой девушкой, которая могла бы рассчитывать и на жениха получше. Но почему она любила его? Его, неспособного полюбить её в ответ? Порой казалось, что Хоффман не умел и ненавидеть. Он, действительно, был почти машиной — делал всё идеально, был всегда безукоризненно вежлив в любых ситуациях, старался всегда улыбаться, хотя улыбка его выходила натянутой, почти никогда не хмурился… Способен ли он был на самом деле хоть на какие-то чувства? Хоть на ненависть? Леон был уверен, что нет. Как такой человек может уметь любить, сопереживать? И все его друзья были под стать ему — безукоризненно одетыми, безукоризненно вежливыми, безукоризненно красивыми, но такими же холодными и бесчувственными. Молодой Истнорд ненавидел Георга Хоффмана за эту его ледяную идеальность. Потому что не будь он так идеален, Анна бы его не выбрала. Энни всегда хотела от жизни лучшего. Но Георг не был лучшем в её понимании. Да, он, возможно, был заботлив и внимателен к ней, но Леон был уверен, что, не будь Энн так влюблена, она обязательно увидела в его действиях какой-нибудь корыстный интерес. Потому что этого интереса просто не могло не быть. Истнорд не представлял себе, что у такого человека, как Хоффман могло не быть корыстного интереса. Потому что… Да хотя бы потому, что денег у графа было столько, что о бескорыстности, как казалось молодому человеку, говорить было странно.
Алесия Хайнтс была одной из друзей графа. И она нравилась Леону меньше всего. Анна была совсем не такой. Его сестрёнка Энни была чище, невиннее, что ли? И она ещё могла искренне любить. Алесия же, казалось, любить уже давно разучилась. Эта женщина, называть её девушкой у Истнорда язык никак не поворачивался, была так же холодно идеальна, как Хоффман, была так же блистательно красива и так же бесчувственна, как он. Пожалуй, она была тем, с кем меньше всего хотелось связывать свою жизнь. Да, она была красива, даже умна, но она не была способна любить. Она была просто красивой оболочкой, разглядеть что-то за которой было просто невозможно. Была ли эта оболочка пустой? Леон был уверен в этом.
Даже платье, которое было сейчас на ней, идеально подходило ей. А волосы? Прекрасные белокурые волосы, в которые влюблялся не один мужчина? Всё в ней было слишком. Когда она улыбалась, обнажался ровный ряд жемчужно-белых зубов, когда она смеялась, звуки звонкого голоса будто рассыпались и растворялись в комнате, где она была. А улыбалась или смеялась эта леди всегда. Ступала она осторожно, бесшумно, словно кошка, и грациозно. Красивая. Ослепительно красивая. Почему Хоффман не выбрал её? Они идеально подходили друг друга. Главное, оба были неспособны любить.
— Не дуйся на Хоффмана, мальчик, — будто слыша его мысли, фыркает мисс Хайнтс. — Он куда более сложный человек, чем кажется твоей глупой головке.
